Отлучённый от церкви гений: за что синод проклял Толстого, а он проклял Шекспира

198 лет. Именно столько лет назад, 9 сентября 1828 года, в Ясной Поляне родился мальчик, которого через семьдесят с лишним лет официально прокляла Русская православная церковь. Не метафорически. Синод в 1901 году выпустил постановление об отлучении — с формулировками, гвоздями вбитыми в текст. Толстой на это ответил вежливо и едко: мол, спасибо за откровенность, буду и дальше жить как жил.

Жил он, к слову, не как святой.

До сорока с лишним лет граф успел проиграть в карты часть родового имения (то самое, флигель в Ясной Поляне, разобрали и продали на дрова конкретно из-за долга), крутить романы направо и налево, воевать на Кавказе и в Крыму — где, между прочим, впервые попробовал писать очерки прямо из окопов Севастополя. А потом, где-то к пятидесяти, случился перелом. Вера, аскеза, отказ от авторских прав, крестьянская рубаха вместо графского сюртука. Кто-то называет это духовным перерождением. Жена Софья Андреевна называла это иначе — и не без оснований.

Про «Войну и мир» отдельный разговор. Толстой сам отказывался называть эту громадину романом. «Это не роман, ещё менее поэма, ещё менее историческая хроника», — писал он, и в этой фразе слышится не скромность, а раздражение: рамки жанра ему были малы. Софья Андреевна переписывала рукопись от руки — по разным подсчётам, от семи до восьми раз целиком. Представьте: тысячи страниц, гусиное перо, свеча, и муж, который на следующее утро снова всё перечёркивает. Она же, кстати, вела бухгалтерию издательства, рожала тринадцать детей и ещё успевала быть его первым и самым безжалостным редактором. История литературы вообще плохо умеет благодарить жён.

А вот с Шекспиром вышла история почти комическая. В 1906 году семидесятивосьмилетний Толстой сел и написал разгромный трактат «О Шекспире и о драме». Досталось всем: и «Королю Лиру» — «грубая, безнравственная, пошлая вещь», и «Гамлету» — вообще без характера, «не может быть характера у человека без всякого миросозерцания», и репутации Шекспира в целом, которую Толстой считал раздутым пузырём викторианской моды. Читаешь это и не понимаешь: то ли перед тобой честный литературный анализ, то ли старик, который просто вымотался спорить с собственным веком. Джордж Оруэлл потом напишет отдельное эссе, объясняя, почему Толстой был неправ — и одновременно почему его неправота по-своему логична.

Тишина.

Вот что действительно поражает — не романы, не скандалы, а сама эта готовность в восемьдесят два года всё бросить. Ночью, тайком, с чемоданом и врачом Маковицким, Толстой ушёл из Ясной Поляны 28 октября 1910 года. Куда — сам толком не знал. Устал от славы, от денег, от жены, от роли живого пророка, к которому со всей страны ехали паломники за мудростью. Через несколько дней он слёг с воспалением лёгких на маленькой станции Астапово; начальник станции отдал под него свой дом. Туда съехались журналисты, фотографы, толпы — вся Россия следила за агонией писателя буквально в прямом эфире девятнадцатого века. Умер он 7 ноября (по старому стилю — 20 октября), так и не встретившись с женой, которую пустили в комнату только когда он уже был без сознания.

При этом влияние его вышло далеко за пределы литературы, и вот это уже не пафос, а факт с документами. Трактат «Царство Божие внутри вас» о непротивлении злу насилием попал в руки молодого юриста в Южной Африке — Мохандаса Ганди. Тот переписывался с Толстым в последний год его жизни, называл себя учеником. А через Ганди эта же линия ненасилия дошла до Мартина Лютера Кинга. Получается забавная цепочка: русский граф, отлучённый собственной церковью, стал одним из духовных архитекторов индийской независимости и американского движения за гражданские права. Ни один пиарщик такое не придумал бы.

Про «Анну Каренину» тоже стоит сказать пару слов, хотя бы потому что финал романа предвосхищает — жутковато, если задуматься, — собственную смерть автора на железнодорожной станции. Толстой не был мистиком в духе спиритических сеансов, которые он вообще-то презирал, но в его текстах поезд как символ судьбы, слепой и безжалостной машины, появляется задолго до 1910 года. Совпадение? Наверное. Литературоведы любят такие совпадения препарировать десятилетиями.

И вот парадокс, который никуда не девается: человек, писавший тысячестраничные трактаты о смирении, простоте и отказе от собственности, до конца жизни оставался графом, владельцем земель, автором мирового бестселлера, из-за прав на который в его же семье случился раскол — Софья Андреевна и дети судились между собой уже после его смерти. Толстой хотел отдать авторские права всему человечеству; вышло, что человечество получило их, а семья — только скандалы.

Что в итоге остаётся спустя почти два века? Не глянцевый портрет бородатого мудреца с открытки, а живой, раздражённый, противоречивый человек, который ненавидел Шекспира, обожал крестьянский труд издалека и куда меньше вблизи, писал книги, которые до сих пор экранизируют по всему миру, и умер практически бездомным беглецом на чужой железнодорожной станции. Такое не выдумаешь. Такое можно только прожить — и оставить нам разбираться, что из этого гениальность, а что обычное упрямство очень уставшего старика.