Ответка, или Как я с соседом через кирпич в переговоры вступил

Есть люди, братцы мои, которые к соседу за стеной относятся спокойно. Стукнул тот случайно — ну и стукнул, эка беда. А я не таковский.

Въехал я в тот дом на Пролетарской в аккурат перед Октябрьскими. Комната восемнадцать метров, потолки — рукой не достанешь, обои в незабудку. Живи да радуйся. Я и радовался. Ровно три дня.

А на четвертый уронил я табуретку.

Не нарочно — задел локтем, она и грохнулась. И тут же, слышу, из-за стенки: тук-тук. Два раза. Аккуратно так, вежливо, будто пальцем в темечко.

Я замер. Постоял. Думаю: показалось. Кашлянул для проверки.

Тук.

Один раз.

Ну, тут, братцы, во мне что-то и дернулось — как рыба на крючке. Это как же понимать? Я, значит, у себя в законных восемнадцати метрах кашлянуть не смею? Я, можно сказать, гражданин с квитанциями, а мне из-за кирпича указ дают?

Я, конечно, человек тихий. Но упрямый — как гвоздь в сыром косяке. Сел я на кровать и стал слушать эту гулкую, почти живую тишину, которая копилась за стеной, ждала меня, приглядывалась.

Потом взял да и стукнул по стене костяшкой. Раз. Мол, кто таков?

Оттуда — раз. Мол, а ты кто.

Я — два. Он — два. Я — три подряд, с оттяжечкой. Он — тоже три, да еще побойчее, с этаким, понимаешь, форсом.

Вот тут война и началась.

Я утром чайник ставлю — тихо, на цыпочках, будто вор в собственной кухне. А он все равно услышит и стукнет. Я ложку роняю — тук. Я сапог снимаю — тук-тук. Дошло до того, что я чихать научился в подушку, а сморкаться — под одеялом. При живом-то здоровье! Взрослый мужик, слесарь пятого разряда, а крадусь по своей комнате, как мышь под веником.

И обидно мне стало. До самой печенки.

Пошел я к управдому, к Зинаиде Марковне. Так и так, говорю, сосед мой из семнадцатой на любой звук отвечает стуком, житья нет, примите меры общественного порядка. А она мне поверх очков:

— Из семнадцатой? Дак там же Пал Палыч. Тихий старичок, мухи не обидит. Пенсионер союзного значения.

— Тихий? — говорю. — Да он мне вторую неделю азбукой Морзе в стенку долбит! У меня, может, от него нервный тик образовался!

Зинаида Марковна руками развела. Мол, разбирайтесь по-соседски.

По-соседски так по-соседски.

Купил я в хозяйственном молоточек. Маленький, за рубль двадцать, с деревянной ручкой — специально для переговоров. И повел я, братцы, планомерное наступление. Он мне два — я ему четыре. Он мне длинно — я ему коротко да часто, барабанной дробью, чтоб знал, с кем связался. Ночей не сплю. Систему разрабатываю. Завел тетрадочку в клеточку, куда его стуки записывал: длинный, короткий, пауза, два коротких. Расшифровать пытался. Точно шпион какой над вражьей шифровкой.

Жена соседа снизу, Клавдия, встретила меня у почтовых ящиков:

— Федор Кузьмич, вы часом не заболели? Стучите по ночам, будто дятел.

— Оборону держу, — говорю ей с достоинством. — Против агрессии.

Она как-то бочком, бочком — и в подъезд.

А на двадцатый день моей войны я не выдержал. Гордость — гордостью, а любопытство — оно, братцы, посильнее гордости будет. Взял я тетрадочку под мышку, надел чистую рубаху, приложил ладонь к стене и постучал по-человечески — три раза, с расстановкой. Мол, выходи, вражина, поговорим лицом к лицу.

И пошел к семнадцатой.

Открыл мне старичок. Крохотный, в валенках, очочки на веревочке, а глаза добрые-добрые, как у теленка. И смотрит на меня снизу вверх, и вроде даже рад.

— Вы, — говорю сурово, — Пал Палыч будете?

— Я, я, — засуетился. — Проходите, голубчик. Заждался я вас. Ведь двадцать ден беседуем, а все, можно сказать, заочно.

Завел он меня в комнату. А там на стене, у самого изголовья кровати, — тетрадочка приколота. В клеточку. Точь-в-точь как моя. И в ней столбиком: «стук — доброе утро», «два стука — как здоровье», «дробь — сердится, надо ответить ласково»...

Я так и сел на табурет.

— Пал Палыч, — говорю, — вы это чего? Вы ж мне спать не давали. Я думал, вы против меня.

А он губами пожевал и говорит тихонько:

— Дак я, милый, одинокий совсем. Оглох на одно ухо, телевизор не берет, за окном троллейбусы одни. А тут — вы. Кашлянете — и я живой человек. Уронили чего — и я не один на всем белом свете. Я вам отвечал, чтоб вы знали: тут, за стенкой, тоже душа имеется. А вы, я гляжу, тоже человек обстоятельный — с тетрадочкой пришли.

Показал я ему свою. Молча.

Поглядели мы друг на друга — два дурака с двумя тетрадочками — да и засмеялись.

Теперь мы с Пал Палычем по средам в шашки играем. Живьем. А стену эту, братцы, я иной раз все ж таки нет-нет да и постучу — тихонько, для души. Мол, живой я, Пал Палыч.

А он в ответ — тук.

Живой, мол, и я.