Пар знает, кого греть

В Теплых Ключах вода из-под земли шла теплая круглый год.

Оттого и городок так назвали. Оттого и не мерз тут никто по-настоящему — даже в те дни, когда с реки натягивало ледяной туман и лужи на площади брались первым хрустким ледком. Люди говорили: у нас зима вежливая, стучится, но в дом не лезет. И были в этом правы.

Домна держала баню у самого родника, за старой ольхой, которая летом роняла в предбанник свои липкие сережки, а осенью — ржавый лист. Баня была низенькая, вросшая в землю по самые окошки, топилась по-черному, по-дедовски: дым гулял под потолком, коптил бревна до цвета старого меда и уходил в отдушину. Чужой, войдя, морщился — гарью пахнет. А потом раздевался, садился на полок, и через четверть часа выходил другим человеком.

Про свой пар Домна говорила коротко.

— Он глупый. Но добрый. Кого надо — того и греет.

Веники она вязала сама, в начале лета, когда березовый лист «в монетку» и клейкий. Дубовые — от тяжелых дум. Липовые — тем, кто застудил не спину, а что повыше, у горла, где садится непролитое. Крапивные, жгучие — старому Куприяну, рыбаку, у которого руки к осени становились как две вываренные клешни, красные и негнущиеся. Он приходил по средам, кряхтел, ругал реку последними словами, а на пороге всегда оборачивался:

— Ну, Домнушка. Спасибо, что не даешь дуба раньше времени.

И шел домой, помахивая оттаявшими пальцами.

Был еще сосед. Сапожник Тихон — человек, которого хлебом не корми, дай на что-нибудь поворчать. Дым ему мешал. Запах мешал. То, что бабы после бани идут через его проулок раскрасневшиеся и громкие, — тоже, вишь, мешало. Он выходил к плетню, скрещивал руки и сообщал в пространство, что раньше воздух был чище, а нынче — сплошь чад да срам.

— Тихон Егорыч, — отвечала ему Домна из клубов пара, — а хочешь, я тебе пятки распарю? У тебя ж от колодок пятки — что копыта.

Тихон багровел, махал рукой и уходил. Но в четверг вечером, когда темно и никто не видит, стучался. И уходил в полночь тихий, размягший, забыв поворчать. Такой уж был у Домны пар.

А в тот вторник во двор вошел чужой.

Суконное пальто, застегнутое на все пуговицы. Кожаная папка под мышкой, прижатая локтем так, будто в ней лежало все его достоинство. Лицо — серое, как затянутое небо, и вокруг рта две глубокие складки, какие бывают у людей, которые давно разучились радоваться, но забыли, когда именно.

— Ревизор банного цеха, — сказал он. — Аристарх Поликарпович. По жалобе.

— По какой жалобе? — Домна вытерла руки о передник.

— Устная. Анонимная. — Он раскрыл папку, послюнил палец. — Топка по-черному. Не значитесь в новом реестре. Дымоход не по уложению. Расстояние до соседнего строения меньше положенного на локоть с четвертью. — Он поднял глаза. — Придется закрыть. До приведения в соответствие. А приведение — это, знаете ли, кирпич, труба, бумаги. Года на два.

За спиной у Домны тихонько скрипнула дверь предбанника. Это дед Куприян, пришедший раньше срока, замер на пороге, услыхав слово «закрыть».

Два года.

Домна знала, что это значит. Не для нее — для города. Что Куприяновы руки к весне уже не разожмутся. Что роженицам негде будет отпариться, а простуженным ребятишкам — прогреться. Что Тихон, ворчун, останется наедине со своими копытами и своей желчью, и некому будет его размягчить.

Она посмотрела на ревизора внимательно. Так, как смотрела на веник, решая, куда его приложить.

Серое лицо. Пальто на все пуговицы — в теплый-то день. И то, как он держит спину: прямо, слишком прямо, будто боится, что если чуть согнется — рассыплется.

— Приведем в соответствие, — сказала она мирно. — Отчего ж не привести. Только вы с дороги-то. С самого утра на ногах?

— С пяти.

— И не евши.

Он не ответил. Что было и так ответом.

— Тогда вот что, Аристарх Поликарпович. Бумаги ваши правильные, я спорить не буду, я баба неграмотная. Но пока вы их пишете — вода стынет. А зря натопленная баня — это, по-вашему, тоже нарушение? Расход казенного тепла?

Он моргнул. В уложении такого не было.

— Полезайте, — сказала Домна просто. — Оботретесь, руки погреете, а там и пишите на здоровье. Не по-людски человека из тепла на туман гнать. Хоть режьте.

Он хотел отказаться. Видно было, как он собирался это сделать — вежливо, казенно, со ссылкой на регламент посещений поднадзорных объектов. Открыл даже рот.

А потом чихнул.

Гулко, отчаянно, по-детски. И как-то сразу стало ясно, что человек продрог до костей, еще, наверное, с той поездки, и с той, и с давней-предавней, и что мерзнет он уже так долго, что и забыл, каково это — не мерзнуть.

— Только по-быстрому, — буркнул он, снимая пальто.

Домна повела его на полок сама. Плеснула на каменку ковш — не воды, настоя: чабрец, смородинов лист, капля хмеля. Пар взметнулся к черному потолку, лег горячим одеялом. Ревизор охнул, вцепился в край полка.

— Дышите, — сказала она. — Ртом дышите, не бойтесь. Он глупый, мой пар. Не разбирает, где ревизор, где Куприян. Греет кого попало.

Веник она взяла липовый.

Потому что спина у Аристарха Поликарповича была прямая от чего угодно, только не от здоровья. И под лопаткой, слева, сидело у него что-то давнее, тугое, сжатое в кулак — Домна такое узнавала на ощупь, руками. Она прошлась веником сперва легонько, поглаживая, потом — от поясницы к плечам, гоня жар вверх, туда, где непролитое.

— Ох, — сказал ревизор в мокрую простыню. — Ох ты ж.

— Больно?

— Нет. — Голос у него дрогнул. — В том и беда, что не больно.

Пар делал свое. Расправлял то, что годами держали застегнутым на все пуговицы. Аристарх Поликарпович вдруг заговорил — сам, никто его не тянул, — про то, что мотается по цеху одиннадцатый год, что дома его не ждут, что жена уехала к сестре в позапрошлую весну да там и осталась, а он все ездит и закрывает, закрывает, закрывает чужие теплые дома, будто мстит кому. И сам не рад. И спину ломит. И никто ни разу, слышите, ни разу за одиннадцать лет не сказал ему: полезайте, обогрейтесь.

Домна молчала. Хлестала мягко, в такт словам. Пусть выходит.

Когда он сел, красный, распаренный, разжавшийся, — он был совсем другой человек. Складки у рта разошлись. Глаза стали не серые, а — оказалось — светло-карие, с рыжинкой.

Дед Куприян сунул ему в руки кружку с брусничным морсом.

— На-ко. И это, мил-человек. Ты бумаги-то пиши, конечно. Только пиши по уму. Баба эта полгорода на ногах держит. Загубишь — с тобой самим кто нянчиться будет?

Аристарх Поликарпович долго сидел, грея о кружку руки. Потом придвинул папку. Взял перо.

И переписал.

Оказалось — если очень захотеть — топка по-черному попадает под статью «баня историческая, дедовская, охраняемая обычаем». Дымоход при таких — как исстари стоит, так и стоит. А злополучный локоть с четвертью до соседнего плетня решался одной строкой: «по добровольному согласию соседа-домовладельца».

За согласием пошли к Тихону.

Тихон открыл, увидел ревизора при папке, соседку и рыбака — и уже набрал воздуху для большого ворчания. Но Домна его опередила:

— Тихон Егорыч. Подпиши бумагу, что моя баня тебе не мешает. А я тебе твои копыта до Рождества бесплатно парю. По четвергам.

Тихон пожевал губами. Оглядел собравшихся. И — то ли из-за копыт, то ли оттого, что в глубине-то души знал: без Домниного пара он и правда одичает совсем, — размашисто, ворчливо, поставил крестик там, где велено.

— Только чтоб дым ко мне не тянуло, — сказал он для порядку.

— Ветер поменяю, — пообещала Домна. — Как-нибудь.

Аристарх Поликарпович уехал на другой день. У ворот он замешкался, застегнул пальто — на одну пуговицу, не на все, — и обернулся.

— Я тут… через месяц опять поеду мимо. По цеху. — Он кашлянул. — Можно будет?

— Полок теплый, — сказала Домна. — Приезжай, мил-человек. Пар тебя, дурень такой, уже запомнил.

Туман к полудню сошел. Из черной отдушины бани тянуло сизым, пахло чабрецом, распаренной липой и тем неуловимым — теплом, которое не купишь в лавке. Куприян грел на солнышке разжатые пальцы. Тихон, вернувшись к себе, зачем-то напевал.

А вода из-под земли все шла и шла — теплая, круглый год. Оттого и городок так назвали.