Пчелы знают первыми

На пасеке смерть чуют раньше людей. Это не присказка. Это работа такая.

Сорок лет я держу пчел в горах над Саргаей, в Бурзянском краю, где мед темный, как деготь, и злой, как сама эта земля. За сорок лет я разучился слышать тишину. У меня в ушах всегда стоит гул — ровный, теплый, как печка. По этому гулу я знаю про улей все. Есть ли матка. Полны ли соты. Здоров ли расплод. И — был ли рядом чужой.

Пчела — она ведь помнит запах беды. Подойди к точку злым, вспотевшим со страху, дыхни перегаром — и получишь свое. А подойди тихим, с чистыми руками, — не тронут, хоть голым садись. Старики говорили: пчела грешника жалит, а праведника обходит. Я в это, положим, не верил. Я верил в запах.

В то августовское утро мой точок ревел.

Не гудел — ревел. Я проснулся еще затемно от того, что гул был не тот. Вышел на крыльцо в исподнем, босой по холодной росе, и понял: беда. Пчелы валили из ульев черными вихрами, вились столбом, садились и снова взлетали, метались, не находя себе места. Так бывает, когда матку убьют. Осиротевшая семья мечется день, другой, потом сникает.

А к обеду прибежал с деревни мальчишка: дядя Захар, а Гайсу-то нашли мертвым. Соседа моего, через два лога. Лежит в избе на лавке, тихий, спокойный, ни раны, ни следа. Фельдшер приехал из райцентра, руками развел — сердце, дескать, старик, восьмой десяток, во сне и отошел.

И пошел по деревне шепот. Пчелы-то, слыхали, у Захара с ночи как взбесились. Чуют. Всегда чуют, когда хозяйский сосед помирает, — вон и ревут по нему. Бабки закивали, зашептали, кто-то и перекрестился.

Мистика.

Я бы, может, и сам поддался — тепло все-таки, когда думаешь, что твои пчелы по покойнику убиваются. Да только Гайса мне не хозяин и не родня. С чего бы моим пчелам его оплакивать? Их дело — свой улей, своя матка, свой мед. До людских похорон им заботы нет.

И я пошел к точку. Не молиться. Смотреть.

Ревел один улей громче всех — крайний, с краю ряда, тот, что у самого спуска в лог. Я подкурил дымарь, пыхнул, откинул крышку. И у меня внутри что-то опустилось, будто в холодную воду шагнул.

Рамки стояли не так.

Понимаете, у пчеловода в улье все по порядку, как книги на полке: с краю — медовые, к центру — с расплодом. Я эти рамки ставлю сорок лет одной рукой, вслепую, в темноте. А тут — переставлены. Не как попало, нет; кто их вынимал, тот знал, что делает, — вернул на место, но чужой рукой, не моей. Две поменял местами. И расплодную помял, стряхнул с нее пчел — от того и сиротский рев: он матку, видать, зашиб в спешке.

А между рамок, там, где раньше было пусто и я про эту пустоту знал, — теперь и вовсе пусто. Только на дне, в подморе, лежала тряпица. Старая, вощеная. Пустая.

И тут я вспомнил Гайсу. Как он, хитрый старик, посмеивался: «Захар, а я деньги в пчелах держу. Кто ж к пчелам полезет? Вор в улей руку не сунет, а сунет — так его самого вынесут». Я думал — брешет. А он не брех. Он свои сбережения, все, что за жизнь скопил, в вощеной тряпице держал в улье. Пчелы стерегли лучше собаки.

Значит, ночью кто-то пришел к Гайсе. Знал про деньги — а про них знали двое: сам Гайса да тот, кому он проболтался. Пришел, вынул тряпицу. Пчелы поднялись. И либо Гайса проснулся и его — тихо, подушкой ли, рукой, оттого и следа нет, — либо помер сам от страху да натуги. А пришлый, забрав свое, полез назад ставить рамки, чтоб я не заметил. Ставил знающими руками. Но не моими.

Сначала-то на деревне грешили на чужих. Табор третьего дня стоял под горой, цыгане, кони. Ну как не они. Да только цыган к бурзянскому улью не подойдет и на аркане — здешние пчелы дурного человека за версту метят, а про деньги в улье табору знать неоткуда. Нет. Тут ходил свой. Тот, кто с пчелами на «ты». Тот, кто дымарь в руках держать умеет — потому и не искусан весь: он окуривал улей, работал спокойно, как я бы работал.

А кто у нас с пчелами на «ты» да Гайсе близок? Племянник его, Юлай. Он у старика на пасеке в подпасках ходил, пока не спился да не разругался. Он один и знал, где что стоит.

Я пошел к нему в тот же вечер. Не судить — посмотреть.

Юлай сидел на завалинке, курил. Правая щека у него вспухла, глаз заплыл, губа раздута — будто пчел ловил ртом. Свежие жальца, я их за версту вижу. И руки в красных крапинах.

— Пчелы покусали? — спрашиваю ласково.

— Осы, — говорит и глаз отводит. — В сарае гнездо.

Осы, как же. Оса кусает и живет. А в тебе, Юлай, жала торчат — по-пчелиному. Пчела жалит и умирает, оставляя жало в обидчике. Их у тебя в щеке с десяток. Столько ос сразу не бывает. Столько бывает одно: когда лезешь ночью в чужой улей, а он просыпается.

Я ничего ему не сказал. Я старый, а он молодой и злой, и лог рядом. Я пошел в правление и позвонил в район, участковому. Сказал: приезжайте, у Гайсы под лавкой поищите вощеную тряпицу с деньгами, а найдете — сверьте, у кого руки в свежих пчелиных жальцах да улей у покойного переставлен чужой рукой. Он живет через два лога. Спросите про ос.

Нашли. И тряпицу нашли — Юлай ее далеко деть не успел, под своей же поленницей. И жала эксперт из щеки повытаскивал, все до одного пчелиные, все с моей, бурзянской, породы — их от иных отличают, порода дикая, приметная.

Матку в осиротевшем улье я подсадил новую, семья отошла, к сентябрю снова таскала мед. Мед в тот год вышел темный и горький, злее обычного. Люди говорили — оттого что пчелы гневались.

Я им не спорил. Пусть думают, что пчелы чуют смерть и судят виноватых.

А по правде — они просто не терпят, когда чужая рука лезет туда, где им положено сторожить. И ревут, покуда ты не придешь и не поймешь: рамки-то стоят не так. Всего и надо было — послушать. Пчелы всегда знают первыми. Люди — если повезет — вторыми.