Пена, или Как я через один звонок сам себя перехитрил

Есть люди, братцы мои, которые к доставке относятся спокойно. Заказал, ждет себе, придет курьер — откроют, возьмут, распишутся, и весь сказ. Совесть у такого ровная, как крышка от кастрюли. А я не таковский. Ежели я чего заказал да еще вперед оплатил, то это уже не заказ, а, можно сказать, свидание, к которому я готовлюсь всем организмом.

А заказал я термос. Стальной, за тысячу восемьсот сорок рублей. С двойной крышкой. Давно мечтал.

И вот приходит с утра сообщение. От курьера. Тимур, значит. Пишет культурно: «Здравствуйте, буду у вас с двенадцати до половины первого. При себе имейте телефон для кода».

Окно, стало быть. Ну я это окно и сел караулить. Как рыбак над лункой.

Полдвенадцатого сижу. Без двадцати двенадцать сижу. Без десяти — сижу, из прихожей не выхожу, тапки на изготовку.

А тут вспомнил я одну неловкую вещь. Что со вчерашнего дня, можно сказать, не мытый. Дела были, некогда. А курьер — человек молодой, обходительный, с кодом. Неудобно перед таким немытым являться. Совесть.

И решил я — быстро. Пока окно не открылось. Ополоснусь в две минуты, и снова на пост. Что мне, впервой?

Разделся. Воду пустил. Только, значит, намылился весь, с головы до пят, глаза защипало, стою я в пене, как тот сугроб посреди двора, — и тут телефон.

Звонит.

Ну все, думаю. Он. Тимур. Приехал раньше. И код ему подавай, а телефон-то на кухне, на табуретке.

Тут во мне что-то дернулось, как лягушка от тока. Я — из ванной. Мокрый, в пене, за косяк хватаюсь, пол под ногами — каток. Проехался я по коридору метра полтора, как конькобежец без коньков, чуть вешалку с себя не снял.

Дохромал до кухни. Хватаю телефон мыльными руками. А он, гад, скользит, из ладони прыгает, как рыба на разделочной доске. Поймал я его коленом об пол — успел.

Прикладываю к уху. Пена в ухо затекает.

— Да! Да, слушаю! Я дома, дома! Код? Сейчас скажу, вы у подъезда?

А там, братцы мои, тишина. Помолчали. А потом голос — женский, ласковый, и до того ровный, будто из холодильника:

— Здра-вствуй-те. Вам о-до-брен по-тре-би-тель-ский кре-дит на сум-му до трех-сот ты-сяч руб-лей. Что-бы у-знать под-роб-нее, на-жми-те е-ди-ни-цу.

Единицу.

Стою я посреди кухни. Голый. В пене. Из меня на линолеум течет, а из трубки — ласковый голос про триста тысяч.

Я эту единицу, братцы, чуть было не нажал. Со злости. Чтоб хоть кому-то высказать все, что я про этот кредит и про весь ихний банк в ту минуту думал.

Но не успел. Потому что звонят. В дверь. По-настоящему.

Тут я телефон бросил, полотенце с крючка сдернул, кое-как обмотался — пена по спине ползет — и к двери. Распахиваю.

А на пороге — соседка. Клавдия Петровна, из сорок второй. Стоит, глазами хлопает.

— Батюшки, — говорит, — Иван Кузьмич, вы никак тонете?

— Курьер! — кричу. — Где курьер?!

— Так уехал ваш курьер. Я как раз с мусором выходила. Стоял он тут, вам названивал, названивал — а у вас занято да занято. Ну, он в ящик этот железный коробку вашу и сунул, ячейка, говорит, четырнадцатая, а код в приложении придет. И укатил на самокате. Обходительный такой молодой человек.

Занято.

Стою я в полотенце, в пене, лужа подо мной растет. И доходит до меня, можно сказать, вся философия момента. Пока я с тем ласковым голосом про триста тысяч воевал — линия-то и была занята. Живой человек, Тимур, ко мне со стальным термосом рвался, а я его на робота променял. На кредит, которого не просил.

— Спасибо, — говорю, — Клавдия Петровна. Осчастливили.

Оделся. Мокрый в сухое — знаете это удовольствие? Пена на спине так и осталась, некогда. Спустился вниз, к почтомату. Тычу код — не тот. Еще раз — не тот. А сзади уже, само собой, очередь копится. Тихо так, добросовестно, как снег за ночь.

И вот стою я перед железным ящиком, свежевымытый наполовину, с термосом на той стороне дверцы, и думаю одну думу.

Хорошо все-таки, братцы, что я ту единицу не нажал. А то был бы я сейчас и без термоса, и с кредитом на триста тысяч. Мытый только наполовину, а обобранный — целиком.