Переноска, или Как я одного кота на прием вез, а привез философа

Кота у меня зовут Бонифаций. Имя ему дала дочь — за интеллигентную морду и полное отсутствие интеллигентности. Кот был рыжий, наглый и весил шесть с половиной килограммов, из которых, я убежден, четыре приходились на характер.

И вот этому характеру я однажды сообщил, что нам надо к ветеринару. Прививка. Плановая. Пустяк, в сущности.

Кот посмотрел на меня так, будто я предложил ему эмиграцию.

Запись была на одиннадцать. Клиника «Айболит на Просвещения», отзывы четыре и девять, «доктор золотые руки, но парковки нет». Я заложил час. Наивный человек. Я думал, час — это много.

Переноску я достал накануне. Это была ошибка номер один. Кот увидел переноску в девять вечера — и к утру знал о моих планах больше, чем я сам. Он лег на нее сверху. Всей тушей. С таким видом, что, мол, пока я тут лежу, никуда эта коробка не поедет, а следовательно, и я.

В десять сорок началась операция.

Я подошел небрежно. С газетой под мышкой, будто и не за котом иду, а так, мимо. Профессионалы советуют: не показывайте животному, что нервничаете. Кот, надо полагать, читал те же статьи. Он зевнул. Потянулся. И — исчез.

Шесть с половиной килограммов исчезли под диваном за долю секунды. Физика этого явления мне до сих пор не ясна.

— Боня, — сказал я ласково. — Бонечка. Кс-кс.

Из-под дивана на меня глянули два желтых огонька, полных того особого презрения, на какое способны только коты и налоговые инспекторы.

Я лег на пол. В моем возрасте, доложу вам, ложиться на пол — это уже целое мероприятие, с планом и последствиями. Я протянул руку. Рука вернулась с тремя царапинами и без кота.

Десять пятьдесят пять.

Я позвонил в клинику. Девушка на ресепшене — голос как у стюардессы, объявляющей задержку рейса, — сказала, что опоздание допускается до пятнадцати минут, а дальше «переносим на свободное окно, ближайшее в четверг».

Четверг меня не устраивал. У меня уже был принцип. А принцип, братцы, — штука дорогая; за него, случается, платишь кровью. Своей.

В ход пошла тяжелая артиллерия. Колбаса. Докторская, за двести девяносто, нарезка. Я положил кусочек у входа в переноску — как приманку, как Сусанин, только наоборот.

Кот вышел. Съел колбасу. Посмотрел на меня. И вернулся под диван — сытый, довольный, с чувством прекрасно проведенного утра.

Одиннадцать ноль две.

Тут я озверел. Я сдвинул диван. Кот перетек под кресло. Я сдвинул кресло — с грохотом, с матюками, с тем самозабвением, с каким человек штурмует последний бастион собственного терпения. Кот перетек к холодильнику и оттуда, из щели в десять сантиметров, наблюдал за моим позором.

Снизу позвонили соседи. Спросили, все ли у меня в порядке. Я сказал — ремонт. Они сказали — сочувствуем.

В одиннадцать девять я применил метод, вычитанный в домовом чате. «Заверните кота в полотенце, как буррито». Автор совета, некто Люба из тридцатой квартиры, писала это с такой уверенностью, будто ежедневно заворачивала тигров.

Полотенце я держал наготове. Кота — поймал. За хвост, каюсь. Другого выхода судьба мне не оставила.

Дальнейшее описать трудно. Представьте, что вы пытаетесь запеленать пожарный шланг под давлением. Из полотенца торчали лапы, которых у обычного кота четыре, а у этого в тот момент было, по моим подсчетам, одиннадцать. Он орал. Не мяукал — орал, на весь стояк, голосом раненого начальника ЖЭКа. Из полотенца мы вывалились оба. Полотенце проиграло.

Одиннадцать пятнадцать. Окно закрылось. Четверг победил.

Я сел на пол посреди сдвинутой мебели, среди клочьев докторской колбасы и рыжей шерсти, которой хватило бы на второго кота. Дышал тяжело. Кот вышел из-за холодильника, подошел и сел напротив. Спокойно. С достоинством. Как переговорщик, дождавшийся, пока противник выдохнется.

И тут — я это точно помню — он сам залез в переноску.

Сам. По доброй воле. Устроился, поджал лапы и посмотрел на меня с выражением, которое я истолковал так: «Ну поехали, что ли. Раз тебе так надо».

Я позвонил в клинику. Умолял. Стюардесса смягчилась — видно, что-то в моем голосе было такое, человеческое. Сказала: «Приезжайте, доктор примет между записями».

Мы приехали в двенадцать. Доктор оказался молодой, спокойный, в очках. Открыл переноску, достал Бонифация одной рукой — тот вышел кроткий, как монах. Сделал укол. Кот даже не дернулся. Мурлыкал.

— Хороший котик, — сказал доктор. — Спокойный. Вам повезло с характером.

Я посмотрел на свои три царапины, на порванный рукав, на клок шерсти, прилипший к моей щеке.

— Да, — сказал я. — Золотой.

Домой мы ехали молча. Кот дремал в переноске. Я вел самокат — да нет, какой самокат, автобус, — и думал одну простую думу. Что в этой жизни всегда есть кто-то, кто выйдет из положения кротким и спокойным. И это будешь не ты.