Письма самому себе

Тридцать один год ношу почту в Кузовлево, это Томская область, если кто не в курсе — сорок минут от Томска на автобусе, а зимой и того дольше, если дорогу не чистят.

Участок у меня небольшой: восемьдесят два двора, из них жилых — половина, остальное дачники да заброшка. Знаю всех наперечет, кто чем дышит, кто кому пишет, кто от кого прячется. Работа такая — почтальон в деревне немного и психолог, и разведчик, и, чего уж там, сплетница поневоле.

Спиридоныч — Виктор Спиридонович, восемьдесят три года, вдовец с две тысячи девятого — жил на отшибе, у самого леса. Огород, куры, кот Ленивец, толстенный, спал у печки круглыми сутками. Раз в неделю я к нему заходила: пенсия, газета «Труд», иногда квитанции.

А в марте позапрошлого года началось странное.

Стали приходить письма. Розовый конверт, аккуратный почерк — явно женский, с завитушками. Обратный адрес — Новосибирск, какая-то Людмила Сергеевна. Первое письмо, второе, третье — раз в две недели, стабильно, как по расписанию электрички.

Спиридоныч краснел, как школьник. Прятал конверты в карман телогрейки, бормотал что-то про «дело личное, не лезь». Я, честно, порадовалась за старика — думала, нашел себе кого-то по переписке, дай бог, дело хорошее, чего одному куковать на старости лет.

Полгода это длилось. Письма шли исправно; я уже начала прикидывать, не собирается ли он в Новосибирск переезжать.

А потом почта в Кузовлево временно закрылась на ремонт — крышу протекло, пришлось все через район возить, через Тимирязево. И вот там, на сортировке, я вижу: письмо на имя «Людмила Сергеевна», Новосибирск — а на нем штемпель нашего же, кузовлевского, отделения. Причем почерк — тот самый, розовый, с завитушками.

Спиридоныча почерк, если приглядеться.

Я, честно сказать, дар речи потеряла минут на пять. Потом собралась с духом, поехала к нему — напрямик спросить, что за дела.

Он сначала отпирался. Потом сдался и рассказал.

Жена у него, Валентина Ивановна, при жизни писала ему письма. Даже когда в одном доме жили — записочки на подоконнике оставляла, глупости всякие, «купи хлеба», «люблю тебя, старый дурак». Тридцать восемь лет так прожили. А как умерла — тишина в доме сделалась невыносимая, говорит, хоть волком вой.

Вот он и придумал: сам себе стал писать. От лица придуманной Людмилы Сергеевны — почерк левой рукой, чтобы на свой не походило, характер выдумал, биографию. Раз в две недели садился и писал себе теплые слова, потому что больше их писать было некому.

— Дурость, конечно, — сказал он мне тогда, глядя в окно на кота. — Но знаешь, дочка, пока конверт идет из Новосибирска в Кузовлево — а идет он неделю, я проверял, — я живу в предвкушении. А предвкушение — это, считай, единственное, что у старика от жизни осталось.

Я тогда ничего не сказала. Молча забрала письмо, отвезла его через район, как положено — крюк в сто двадцать километров ради того, чтобы штемпель стоял новосибирский, а не наш.

С тех пор так и вожу. Раз в две недели — крюк, штемпель, и снова к нему в почтовый ящик. Он мне ничего не платит, я и не прошу. Просто иногда, разнося почту дальше по улице, слышу, как в его доме кто-то — сам с собой, а вроде и не совсем сам с собой — вслух читает письмо и смеется тихонько, по-доброму.