Письмо из Голуэя, или То, что вернулось семь лет спустя

Дневник доктора Джона Сьюворда (фонограф).

Прошло семь лет. Мы почти забыли; вернее — уговорили себя, что забыли, а это не одно и то же. Джонатан снова водит поезда своей конторы по расписанию, Мина шьет по вечерам, а маленький Квинси, названный в память о том, кто отдал за нас жизнь, растет крепким и смешливым. Замок в Трансильвании развалился. Порошок, что был когда-то графом, развеян по ветру. Все кончено, говорили мы друг другу. Все кончено.

И вот — конверт.

Тонкий, с чужой почтовой маркой, надписанный рукою, которую я не узнал. Ван Хелсинг держал его на вытянутой руке, будто тот жег ему пальцы.

— Друг мой Джон, — сказал он, и голос его был сух, как палый лист, — я боюсь этого письма. За сорок лет практики я научился бояться правильных вещей. Иные страхи — от расстройства нервов. А иные — от того, что тело помнит опасность прежде, чем ум успевает ее назвать.

Он вскрыл конверт ножом для бумаги. Медленно. Так вскрывают не письмо, а нарыв.

Внутри лежал один-единственный лист. Почерк был женский, торопливый, и местами буквы обрывались, точно рука дрожала. Вот что там стояло — я переписываю дословно, ибо каждое слово теперь имеет вес.

«Многоуважаемый профессор! Я пишу Вам, не будучи с Вами знакома, и заранее прошу простить смятение этих строк. Меня зовут сестра Агата — Вы, быть может, помните это имя. Я служила в госпитале Св. Иосифа и Св. Марии в Буда-Пеште, где семь лет назад мы выхаживали больного англичанина, мистера Харкера, потерявшего рассудок от жестокой лихорадки. Он много говорил тогда во сне. Мы, сестры, полагали все это бредом. Но с недавних пор в стенах нашего госпиталя творится нечто, что заставило меня отыскать Ваш адрес в его старых бумагах.

К нам поступил больной. Без имени. Его нашли на дороге из Галаца, полумертвого, в одежде, истлевшей от времени, но с руками — Боже, помоги мне это написать, — с руками, которые не постарели. Он не ест днем. Он не отражается в стекле лампы; я заметила это первой и целую неделю не смела сказать никому, боясь, что сошла с ума. По ночам он зовет кого-то. Он зовет вас всех — поименно. И меня. Он знает мое имя, хотя я ни разу не называла его.

Вчера он сказал мне, улыбаясь: „Передай старому охотнику, что ветер собирает то, что развеял.“ Умоляю, объясните, что это значит. Я боюсь спать.»

В комнате сделалось тихо. Не той тишиной, что бывает от отсутствия звука, — а другой, тяжелой, будто сам воздух присел на грудь и не встает.

Я смотрел на Ван Хелсинга. Он постарел за эти годы; седина совсем взяла верх, руки в узлах вен. Но глаза — глаза остались прежними. Внимательными. Страшными в своей ясности.

— Учитель, — выговорил я наконец, и голос мой прозвучал чужим, тонким. — Это невозможно. Мы видели, как он рассыпался. Мина видела. Мы все видели.

— Мы видели, как рассыпается тело, — тихо поправил он. — Мы не видели, как умирает воля. — Он положил письмо на стол и накрыл его ладонью, точно боялся, что оно улетит. — Джон. Я всю жизнь учил студентов: если в тебе борются разум и суеверие, ставь на разум. Но было одно исключение. Один-единственный раз разум оказался слабее. И вот он снова стучится к нам в дверь — вежливо, письмом, через руку невинной женщины.

За окном начинало смеркаться. Я поймал себя на том, что смотрю на закат с ненавистью — как смотрит человек, который слишком хорошо знает, что приходит вслед за солнцем.

— Мы поедем? — спросил я.

— Мы поедем. — Он встал, и в его движении не было ни колебания, ни страха — только та усталая решимость, с какой старый солдат в сотый раз надевает шинель. — Но на этот раз, друг мой Джон, мы не станем брать с собою Мину. И не скажем Джонатану всего. Он и без того потерял слишком много ночей, чтобы снова отдавать их темноте.

Я кивнул. И тут, — не знаю, как объяснить, — мне почудилось, будто в углу комнаты, там, где уже сгустилась тень, кто-то тихо, очень довольно рассмеялся. Я обернулся. Ничего. Кресло. Штора. Спящий у камина кот вдовы, у которой мы снимали дом.

Ничего.

Ван Хелсинг подошел к окну и задернул штору — резко, обеими руками, будто отсекая уходящий день.

— Запиши сегодняшнее число, Джон, — сказал он, не оборачиваясь. — Запиши подробно. Я научился в этих делах одному: тот, кто ведет дневник, ведет и счет. А тот, кто ведет счет, не даст себя обмануть дважды.

Я записываю. Рука дрожит — пусть. Пусть эта дрожь останется в фонографе, как остается зарубка на дереве. Мы думали, что закрыли книгу. Оказалось, мы всего лишь перевернули страницу.

Завтра мы едем на восток.