Пижама, или Как я на водах в исподнем прогуливался

Вот говорят: полосатая пижама в чемодане — это, гражданин, культура и полный тебе курортный шик. Надел — и ты уж не слесарь из третьего цеха, а человек на водах, при отдыхе и понятии.

Врут, братцы мои.

Я через одну такую пижаму на весь дом отдыха в чудаки вышел, честь свою по всей набережной растерял — а под конец сам же перед докторшей и погорел. А началось все, как водится, с путевки да с зависти.

Дали мне путевку через местком. За заслуги, между прочим, — тринадцать лет без единого прогула, это не языком мелется, это в табеле стоит. Дом отдыха «Красный прибой», двадцать четыре дня, море обещали. Ну, почти море. Во всяком случае — вода, а раз вода, значит, воды, значит, я, стало быть, еду на воды. Так я и объявил всей конторе.

Эффект вышел. Табельщица Зоя Марковна аж карандаш уронила.

— На юга? — говорит. — Это ж надо родиться.

А сосед мой по столу, некто Полуденов, человек желчный и с изжогой, только губы поджал. Он-то путевку не выслужил, у него в прошлом марте прогул числился по причине, как он выражался, «недомогания организма». А по-нашему — проспал. Вот он сидит и завидует, а я, братцы, эту зависть, каюсь, пил как боржом. Ложечкой. Смакуя.

Остается сущая малость: экипироваться.

Потому как ехать на воды в чем попало — это, граждане, все равно что в оперу в валенках. На водах, я так понимал, гуляет публика чистая, при костюме, и по костюму тебя, брат, и оценивают. Моя жена Маруся говорит: возьми серый пиджак, он приличный. А я думаю — нет. Серый пиджак у меня и в цеху серый. Мне нужен, извиняюсь, курортный вид.

И пошел я на толкучку.

А на толкучке стоит гражданин. Морда гладкая, кепка набок, и на руке у него висит — оно. Полосатое. Сине-белое, в широкую полоску, из мягонькой такой материи, что твой шелк. Штаны и куртка. И гражданин мне говорит доверительно, вполголоса, как родному:

— Бери, папаша, не гляди на цену. Последний курортный крик. Пижама. В ней теперь на всех водах ходят, от Ялты до самого, извиняюсь, Кисловодска. Первый сорт, заграничного, можно сказать, направления.

Пижама.

Слово-то какое. Не портки, не рубаха — пи-жа-ма. В нем уже само по себе слышится пальма и духовой оркестр. Отдал я за нее восемнадцать рублей, не поморщась, хотя за меньшее с Маруси, бывало, три дня стружку снимал. И повез свое счастье к морю.

Приехал.

Утро. Солнышко. Публика после завтрака выползает на набережную — променад, культурный отдых. И тут я, значит, являюсь.

Во всем полосатом.

Выхожу, братцы, руки за спину заложил, грудь колесом, иду не спеша, с достоинством, как оно на водах и положено. Гравий похрустывает. Чайка орет. Хорошо.

И чувствую — глядят.

Вся набережная на меня глядит. Дамы под зонтиками перешептываются, мужчина в белой рубахе локтем соседа пихает, а один пионер даже пальцем показал, покуда его мамаша за руку не оттянула. Ну, думаю. Оценили. Что значит вкус. Иду еще медленнее, чтоб дать людям насмотреться. Полуденов бы сейчас, желчный человек, полопался тут на месте от зависти.

Любовался я собой ровно до третьего фонаря.

У третьего фонаря сидела на скамейке докторша нашего дома отдыха, Нина Сергеевна, женщина строгая, в белом халате поверх платья. Поглядела она на меня, поглядела — и говорит негромко, но так, что я на всю жизнь запомнил:

— Больной, а вам разве не выдали расписания процедур? Гулять полагается в верхнем платье. А в исподнем — это, знаете, только до умывальника и обратно.

— В каком, — говорю, — исподнем? Это, извиняюсь, пижама. Курортная.

— Вот именно, — говорит. — Пижама. Одежда, гражданин, ночная. Спальная. В ней спят. А вы в ней при народе, при дамах, третий круг наматываете.

Братцы мои.

Тут меня как в кипяток. Стою я посреди набережной, при полном солнце, в исподнем, можно сказать, при всей чистой публике, и понимаю: восемнадцать рублей я заплатил за то, чтоб выйти к людям в ночном белье. И еще гордился. И еще медленно шел.

В груди у меня что-то дернулось, как лещ на кукане.

Я бочком, бочком — да за угол, за куст олеандра, в номер. Сижу и думаю: все. Двадцать четыре дня позора. Теперь до самого отъезда буду «тот, который в исподнем».

А наутро, братцы, произошло непонятное.

Выхожу я — крадучись, уже в сером своем пиджаке, приличный, как штык, — и что же вижу? По набережной, руки за спину, грудь колесом, гуляет гражданин в полосатой пижаме. За ним второй. У фонтана — целых трое, и все в полосатом, и все с достоинством.

Оказалось, вся публика решила, что раз приезжий южный человек — это они меня так окрестили, южного! — так уверенно в полосатом расхаживал, стало быть, в столицах это последний шик и мы, провинция, попросту отстали. И бросились догонять. Кто пижаму из чемодана вынул, кто у того самого гражданина с толкучки телеграммой выписал.

К концу срока вся набережная сияла полосами, как забор у образцового хозяина. Докторша Нина Сергеевна махнула рукой и лечила уже молча. А в стенгазете дома отдыха повесили снимок: народ в полоску под пальмой, и подпись — «Отдыхающие осваивают новые формы культурного досуга».

В первом ряду, между прочим, стою я. В сером пиджаке.

Один.