По форме девять, или Как я прописала домового

Без бумажки ты букашка.

Тамара Леонидовна Пестрецова повторяла это тридцать лет — сначала молодым, которые теряли паспорта на свадьбах, потом их детям, которые теряли их, в общем, там же. Паспортный стол ЖЭУ-4 города Вышнего Волочка знал ее лучше, чем родной муж. Муж, впрочем, уже лет десять знал ее преимущественно с обратной стороны кухонной двери.

Пятница. Полдесятого утра.

Очередь — две бабушки и мужик с перегаром, пришедший восстанавливать прописку после развода. Чайник булькает. За окном серо, сыро, по-волочковски безнадежно. Тамара Леонидовна макнула печать в штемпельную подушку, пришлепнула бланк и подумала, что до пенсии ей осталось четыреста с чем-то таких вот утр.

И тут на ее стойку, цепляясь за край коготками, вскарабкался мужичок.

Ростом с заварочный чайник. Весь в сивой шерсти, в рубахе из какой-то дерюжки, борода до пупа, глаза — два уголька. Он отдышался, поправил несуществующую шапку и сказал голосом, в котором скрипело половицами:

— Здравствуй, матушка. Мне бы прописаться. Срочно.

Бабушки за спиной мужичка не видели. Перегарный мужик — тоже. Тамара Леонидовна поняла это сразу, по тому, как никто не заорал.

Она аккуратно отложила печать.

— Тамара Леонидовна, — поправила она на автомате. — Не матушка. Вы... кто?

— Домовой я. Семерка по Урицкого. — Он махнул лапкой в сторону окна. — Полвека там живу. А его сносят. В полдень. Экскаватор уж пригнали, я видел. Если дом падет, а я никуда не приписан — все, развеюсь. Как дым из трубы. Нету меня больше.

Тамара Леонидовна посмотрела в окно.

За пустырем, за бывшим сквером, и правда торчал желтый экскаватор. Дом номер семь — двухэтажный, деревянный, довоенный — стоял уже с выбитыми окнами, обреченный, как приговоренный перед строем.

Вот оно что.

Другая бы испугалась. Другая бы решила, что переработала, что давление, что пора к неврологу. Но Тамара Леонидовна за тридцать лет видала всякое — и людей, которые по документам умерли, а сами стоят живые и орут; и близнецов с одним свидетельством на двоих; и бабку, прописанную в снесенном доме с восемьдесят девятого года. После такого мохнатым мужичком ее не прошибешь.

Ее прошибало другое. Сроки.

— Полдень, значит, — сказала она и пододвинула чистый бланк. — Паспорт есть?

Домовой развел лапками.

— Какой паспорт, матушка. Мы ж не люди.

— Плохо.

Она сняла очки, протерла, надела обратно. В голове уже крутилось то, что всегда крутилось в сложных случаях, — не «это невозможно», а «через какую норму».

— Так. Без документа, удостоверяющего личность, регистрацию по месту жительства я вам не оформлю, это даже не обсуждается. — Она подняла палец. — Но.

— Но? — Уголечки в бороде загорелись надеждой.

— Регистрация по месту пребывания. Временная. Форма номер три. Ее можно оформить на основании заявления — и, если нет паспорта, по иному документу. Акт. Справка. Что угодно с печатью и подписью, подтверждающее, что вы — это вы и что вы вот тут находитесь.

— Да где ж я тебе справку возьму!

— Я вам ее выпишу, — спокойно сказала Тамара Леонидовна. — Я лицо официальное. Акт о фактическом проживании. Свидетели нужны.

Домовой заметался по стойке.

— Какие свидетели, кто ж меня видел-то?! Меня ж не видно никому!

— Мне видно.

Он замер.

— И Степаниде с третьего подъезда видно, — добавила Тамара Леонидовна, — она в прошлом году приходила, все жаловалась, что у нее «кто-то» молоко в блюдце пьет и посуду переставляет. Я думала — маразм. А это, выходит, вы?

— Сосед я ваш, — буркнул домовой, пряча глаза. — Тот дом тоже мой был. До семерки.

— Вот и свидетельница. — Она уже писала. Рука летала по бланку сама, тридцать лет не пропьешь. — Пишем: заявитель, именуемый в быту «домовой», фактически проживает... прочерк в графе «гражданство», тут мы схитрим — поставим «лицо без гражданства», ЛБГ, законом предусмотрено, не придерешься...

За спиной кашлянул перегарный мужик:

— Женщина, вы с кем разговариваете?

— С посетителем, — отрезала Тамара Леонидовна, не поднимая головы. — Вас вызову. Сядьте.

Он сел. С такой интонацией садятся даже трезвые.

Стрелки на стенных часах — тех самых, которые в ЖЭУ-4 отставали на семь минут с девяносто восьмого года, — показывали половину двенадцатого. За окном экскаватор чихнул соляркой и завел двигатель.

— Куда вас прописывать-то? — спохватилась Тамара Леонидовна. — Семерку сносят. Адрес нужен живой.

Домовой сник.

— Нету у меня другого адреса. Я ж к дому привязан. Печка, порог, домовая книга... Где дом — там и я.

Домовая книга.

Тамара Леонидовна медленно улыбнулась — так, что перегарный мужик на всякий случай отодвинулся.

— Повторите. Что у вас там, в семерке?

— Печка. Порог. Домовая кни... — Он осекся.

— Домовая книга, — с наслаждением произнесла Тамара Леонидовна. — В старых деревянных домах они еще остались, бумажные, довоенные. Это, между прочим, документ учета. И если ваша сущность, как вы говорите, привязана к дому... — Она уже рылась в нижнем ящике, где лежало то, что начальство велело выбросить еще при Ельцине, а она не выбросила. — ...то мы вас пропишем не к стенам. Мы пропишем вас к книге. Домового — в домовую книгу. По месту нахождения документа. А документ я заберу сюда, в архив ЖЭУ. Официально. На хранение.

— Так можно разве?

— Нельзя, — честно сказала Тамара Леонидовна. — Но и запрета прямого нет. А где нет запрета — там, миленький, простор для творчества.

Без двадцати двенадцать она вызвала такси. Свое, за наличные, из своих.

Без десяти — они с водителем вынесли из обреченной семерки тяжелую, разбухшую от времени домовую книгу в коленкоровом переплете, пока бригадир сноса орал, что «посторонним нельзя», а Тамара Леонидовна совала ему под нос служебное удостоверение и слово «архивное изъятие», от которого у любого бригадира отшибает желание спорить.

Домовой сидел у нее на плече. Вцепившись в воротник. Легкий, как кот, и дрожащий, как кот.

В полдень экскаватор всадил ковш в стену дома номер семь.

А домовой — не развеялся.

Он охнул, схватился за сердце (если оно у них есть), побледнел под шерстью — но остался. Потому что в сумке у Тамары Леонидовны лежала домовая книга, а в книге, на последней странице, ее рукой было выведено: «Принято на архивное хранение. Пестрецова Т.Л.», число, подпись, и — главное — печать. Круглая. Синяя. Та самая, что тридцать лет делала букашек людьми.

К вечеру домового она определила в архив ЖЭУ-4. Книгу — на полку, самого — туда же. Он обжился в тот же день: перетащил себе в угол чей-то забытый плед, завел знакомство с архивной мышью и долго, со вкусом, переставлял папки, пока не добился, чтобы «все было как у людей».

— Спасибо тебе, матушка, — сказал он, когда она уже надевала пальто. — Век не забуду. А я век долгий.

— Тамара Леонидовна, — устало поправила она в тысячный раз. И пошла домой, к обратной стороне кухонной двери, впервые за десять лет чувствуя себя не букашкой.

Наутро она пришла на работу в восемь, как всегда.

У входа в ЖЭУ-4 стояла очередь.

Первым мялся высокий, весь в лохмотьях из прелых листьев, с бородой из мха — и с претензией на лице, будто его тут прописать обязаны по закону. За ним — что-то маленькое и зеленое, в руках оно мяло мокрую справку. Дальше — мужик по пояс в бочке с водой, и от него несло тиной на весь двор. Очередь загибалась за угол.

И все держали бумажки.

Тамара Леонидовна остановилась. Достала из сумки ключи от конторы. Поправила очки.

— Так, — сказала она громко и спокойно, как говорила тридцать лет. — Без очереди не лезем. Кто с документами — направо. Кто без — заполняем форму и садимся. Акты оформляю по одному.

Очередь зашевелилась, забубнила, но — построилась. Нечисть, оказывается, тоже уважает порядок. Больше даже, чем люди.

Тамара Леонидовна отперла дверь, щелкнула выключателем, поставила чайник. Села за стойку. Придвинула чистую стопку бланков.

И подумала, что до пенсии ей еще, слава богу, далеко.