Почему Венечка не доехал до Петушков: расследование к 88-летию Ерофеева

Сто двадцать с лишним километров. Электричка тащится от Курского вокзала до Петушков часа два, и за эти два часа человек успевает выпить, влюбиться, поспорить с ангелами, объявить войну мирозданию — и так, представьте, никуда и не приехать. Венедикт Ерофеев сделал из этого книгу. Точнее, поэму: сам он настаивал именно на этом слове.

Сегодня ему исполнилось бы 88. Родился он 24 октября 1938 года на станции Нива-2 в Мурманской области — это Кольский полуостров, край, где зимой темно, а летом никак не стемнеет. Отец служил начальником станции, потом его арестовали, когда Веничка был совсем малышом; жизнь пошла вразнос, и мальчик рос, как умел. Умел, надо сказать, неплохо. Хотя...

Школу он закончил с отличием и поступил на филфак МГУ. Казалось бы, дальше всё ясно: кафедра, диссертация, галстук. Не тут-то было. Его отчислили — по одной из версий, за то, что военное дело он презирал глубоко и демонстративно, а маршировать отказывался категорически. Потом были педагогические институты: Орехово-Зуево, Владимир, Коломна, и отовсюду его выставляли с завидным постоянством, словно по расписанию. Не биография, а маршрутный лист.

Кабель.

Вот чем он зарабатывал на хлеб: грузчик, истопник, приёмщик стеклотары, а главным образом — монтажник кабельных линий связи, то есть человек, который мотается по стране и закапывает в землю провода, чтобы другие потом по ним болтали. Он копал, курил, слушал бригаду и впитывал язык — тот самый, где книжное слово живёт бок о бок с таким, которое в приличных домах не произносят. А между делом, по рассказам, на чужих кухнях и в рабочих вагончиках, зимой и весной 1970 года написал «Москву — Петушки». Сколько ушло времени — месяц, два, полтора? Кто считал. Главное, что вышло это на одном дыхании, а дыхания ему хватало, в отличие от здоровья.

Сюжет проще некуда. Герой, тоже Венедикт, но для всех просто Веничка, едет к любимой женщине в Петушки, где, по его словам, «не умолкают птицы ни днём, ни ночью, где ни зимой, ни летом не отцветает жасмин». Ждёт его там и маленький сын. Главы названы по перегонам: «Серп и Молот — Карачарово», «Орехово-Зуево — Крутое». В первой из них — знаменитые рецепты коктейлей вроде «Слезы комсомолки» и «Духа Женевы». Повторять их не советую: здоровье дороже, а книга вообще не об этом.

Центральная мысль, если её можно выдернуть из этого карнавала, звучит так: «Всё на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумела загордиться душа человека». Вдумайтесь, когда это написано. Страна живёт пятилетками, бежит, перевыполняет, рапортует, а тут появляется человек и объявляет медлительность и неправильность почти что божественным законом. Провокация? Ещё какая. Только без кулаков и лозунгов, с улыбкой — оттого и опаснее.

А финал... Кто не читал, простите за спойлер; книге он не повредит. Веничка пытается найти Кремль («все говорят: Кремль, Кремль, а сам я ни разу не видел»), кружит по ночной Москве, из которой так отчаянно рвался, снова и снова выходит к Курскому вокзалу, и тут его настигают четверо. Шило в горло. Последняя фраза: «И с тех пор я не прихожу в сознание, и никогда не приду». Читаешь, и смех застревает где-то посередине. В этом главный фокус Ерофеева: сначала он полкниги смешит, а потом бьёт по-настоящему.

Дальше — самиздат: перепечатки под копирку, рукописи из рук в руки, тайные чтения. Впервые книга вышла в Израиле, в журнале «Ами», в 1973 году. На родине её напечатали только в 1988-м, и вот где ирония: в сокращённом виде «Петушки» опубликовал журнал «Трезвость и культура». Да-да, журнал о трезвости. Либо в редакции у кого-то было феноменальное чувство юмора, либо текст не дочитали (я склоняюсь ко второму, хотя доказательств, разумеется, нет). А в США поэма вышла по-английски ещё в 1980 году — под названием «Moscow to the End of the Line».

Были и другие вещи. «Записки психопата» — юношеские дневниковые опыты; эссе «Василий Розанов глазами эксцентрика» (1973); трагедия «Вальпургиева ночь, или Шаги командора» (1985), действие которой разворачивается в психиатрической больнице. Но «Петушки» затмили всё, как фонарь затмевает свечу. Позже у Ерофеева нашли рак горла, операция лишила его голоса. Он ушёл из жизни 11 мая 1990 года, не дожив до пятидесяти двух. Похоронен на Кунцевском кладбище в Москве.

Что он оставил литературе? Во-первых, язык: цитатами из «Петушков» говорят люди, ни разу не открывавшие книгу, — «и немедленно выпил», «первая — колом, вторая — соколом, третья — мелкими пташечками». Во-вторых, доказательство, что советскую действительность можно описывать не обличением, а смехом, и смех окажется точнее. В-третьих, родословная: Стерн, Гоголь, Достоевский, Библия — всё взболтано в одном шейкере, и ни один ингредиент не потерял вкуса. Многие, правда, записали Ерофеева в «великие пьяницы русской словесности» и успокоились. Ерунда. Выпивка там — способ разговаривать с Богом, причём честно; книга о любви, о потере, об одиночестве человека, которого никто не звал, но который всё равно едет. Кто читает её как гимн бутылке, тот читал, мягко говоря, по диагонали.

В Петушки, между прочим, можно добраться запросто. Электричка ходит, билет стоит копейки, жасмин, надо полагать, цветёт — в сезон. Вот только Веничка туда так и не доехал, и в этом вся соль. Петушки у Ерофеева — не городок во Владимирской области, а то место, куда мы все едем всю жизнь и почти доезжаем. Сто двадцать пять километров. А если вдуматься — вся жизнь.