Погружение уже назначено

Дождь в Саратове шел третьи сутки.

Не тот благородный ливень, что хлещет и уходит, а мелкая, вечная морось — она висела в воздухе, оседала на стеклах, забивалась под воротник. Я торчал в командировочной гостинице «Волга» и ждал, когда наладят рейс. Наладят автобус. Наладят хоть что-нибудь. Приехал я монтировать линию розлива на местный завод, а вместо монтажа сидел на скрипучей койке и грел руки о батарею, которая грела примерно как воспоминание о лете.

Захотелось чаю. Титан с кипятком стоял в конце коридора — так мне сказала дежурная, женщина с химией на голове и вечным кроссвордом. Я взял стакан в железном подстаканнике (мой собственный, вожу с собой, привычка), вышел, свернул налево, к титану.

Титана не было.

Вместо него — фикус в кадке и белая эмалированная бочка на табурете. Стены другого цвета. Пахло мастикой для полов, крепко, как в школе перед первым сентября. И тишина. Не гостиничная, с телевизором за стеной, а плотная, ватная, будто кто-то выключил половину мира.

Я вернулся к своему номеру. Дверь та же — тридцать первый. Внутри та же койка, тот же стол. Только на столе лежала газета, и я, еще ничего не понимая, скользнул по ней глазами и споткнулся о цифру.

1961.

Первое, что я подумал — розыгрыш. Второе — что перегрелся у батареи, которая не грела. Третье не думалось вовсе, потому что в дверь постучали, и вошел парень лет двадцати пяти, мокрый, счастливый и совершенно уверенный, что я — это кто-то другой.

— Товарищ Дронов? Из Куйбышева? Ну наконец-то! Мы вас с обеда ждем. Машина внизу.

Дронов. Инструктор. Из областного совета ДОСААФ. Который должен был приехать и проконтролировать показательное погружение клуба «Дельфин» на набережной — первое в городе, при народе, с газетчиком.

Я хотел сказать, что я не Дронов, что я вообще из другого — тут я запнулся, — из другого города. Но парень уже тащил мой плащ, тараторил, что дождь как раз к вечеру обещали разогнать, что ребята волнуются, что баллоны забиты под завязку, и вообще — «поздно отменять, весь город соберется, из обкома человек будет».

Поздно отменять.

Эти два слова я хорошо знаю. Я двадцать лет ныряю. Инструктор дайвинга, три сотни погружений, техника, пещеры под Ялтой, холодная вода на Онеге. И вот эти два слова — «поздно отменять» — губили больше людей, чем любая глубина. Погода дрянь, самочувствие не то, снаряга барахлит — а мы все равно лезем, потому что назначено, потому что ждут, потому что стыдно.

Машина — «Победа», пахнущая бензином и кожей — довезла нас до набережной за десять минут. Волга была свинцовая, злая, с барашками. Осень. Вода — градусов восемь, прикинул я на глаз, глядя на то, как она облизывает гранитные плиты. Восемь градусов. И парень в трусах и майке, синий уже, стоял у самой воды, а рядом на брезенте лежал он.

Акваланг.

Я подошел ближе, и внутри что-то екнуло — не от страха, а от узнавания и ужаса разом. Двухбаллонник, самопал, судя по всему на базе кислородных баллонов, редуктор явно перебран из чего попало. Загубник — от противогаза, что ли. Ремни брезентовые, пряжки от вещмешка. И гидрокостюма никакого. Парень собирался лезть в восьмиградусную воду в трусах, на самодельном аппарате, под аплодисменты.

— Кто старший? — спросил я. Голос вышел чужой, но твердый.

Старшим оказался мужик лет сорока, крепкий, с обветренным лицом и руками кузнеца. Звали Пал Степаныч, работал он на подшипниковом, а клуб вел после смены, из чистого азарта. Он мне обрадовался, как родному.

— Товарищ инструктор! Вот, полюбуйтесь. Костя у нас пойдет, самый легкий, легкие здоровые. Три метра пройдет вдоль стенки, флажок отвяжет, всплывет. Народу — тьма.

Народу и правда была тьма. Мокрые пальто, кепки, дети на плечах, кто-то с фотоаппаратом. Дядька в шляпе — тот самый, из обкома, наверное, — уже поглядывал на часы.

Я взял акваланг в руки. Тяжелый, холодный. Открыл вентиль — воздух пошел с запашком, металлический, но идет. Продул редуктор. И тут я понял, отчего у меня заныло под ребрами по-настоящему.

Баллоны кислородные.

Не воздух. Или воздух пополам с черт-те чем — забивали-то они его каким-то компрессором с завода, я уже и спрашивать боялся. Но если там процент кислорода высокий — а на кислородных баллонах его меньше не станет — то даже на трех метрах, при холоде, при нагрузке, при волнении… Я не хотел объяснять им про парциальное давление и кислородное отравление. Они бы не поняли слов. Они бы обиделись.

— Так, — сказал я. — Погружение будет.

Костя выдохнул с облегчением. Пал Степаныч кивнул. А я продолжил:

— Но по-моему. Инструктор я или кто.

Дальше было смешно и страшно. Я командовал так, будто всю жизнь тут провел. Первое — Костю в воду в таком виде не пущу; нашли где-то ватник и старые рыбацкие штаны из прорезиненной ткани, замотали, перевязали бечевкой — не гидрокостюм, но хоть от смертельного холода десять минут продержит. Второе — глубину режем. Не три метра, а полтора. «А флажок?» — «А флажок мы перевяжем ниже, никто не заметит, зато человек живой». Пал Степаныч посмотрел на меня хитро и ничего не сказал.

Третье — и главное. Дыхание.

Я отвел Костю в сторону, к парапету, спиной к толпе.

— Слушай сюда. Дышишь медленно. Мед-лен-но. Вдох на четыре счета, выдох на шесть. Никаких рывков. Голова закружится, в глазах поплывет, губы задергаются — сразу наверх, флажок к черту. Понял? Флажок — железка. Ты — нет.

Он смотрел на меня, мальчишка, губы синие, а глаза горят. И я вдруг понял, что для него это не показуха. Это космос. У них через полгода Гагарин полетит — я-то знал, а они еще нет, — и вся страна в это лето сходила с ума от того, что человек может забраться туда, куда раньше не мог. А этот парень нашел свой космос — под водой, в мутной осенней Волге, на самодельном аппарате из противогаза и бензобака.

И отменять было нельзя. Не потому что обком. А потому что он ждал этого, может, всю жизнь.

Я надел на него ремни. Затянул. Проверил вентиль три раза. Привязал сигнальный конец — веревку — к поясу, второй конец сунул в свои руки. Не помощнику. В свои.

— Дерну два раза — идешь наверх. Без разговоров.

Костя сел на край, спустил ноги. Вода лизнула сапоги. Толпа притихла. Дядька в шляпе перестал смотреть на часы. Где-то залаяла собака, и кто-то шикнул на нее.

Он ушел под воду.

Пузыри. Ровная дорожка пузырей, ползущая вдоль гранитной стенки. Я стравливал веревку и считал про себя — не секунды, а его вдохи, по пузырям. Раз… два… ровно идет. Еще. Ровно. Толпа дышала мне в спину. Пал Степаныч рядом сжимал и разжимал кулак.

Полторы минуты.

Пузыри сбились. Пошли чаще, рванее — вдох-вдох-вдох, я это увидел, как читают по кардиограмме. Занервничал. Или голова. Я не стал ждать вторую примету.

Дернул. Два раза. Резко.

Веревка натянулась — Костя пошел наверх, — и через секунду его голова, облепленная волосами, вылетела из свинцовой воды, и он выплюнул загубник и заорал. Не от боли. От счастья. В руке у него был мокрый красный флажок.

Он все-таки его отвязал. За полторы минуты. Успел до того, как его повело.

Набережная взорвалась. Хлопали, свистели, кто-то бросал кепки. Костю вытащили, замотали в чей-то тулуп, а он все смеялся и стучал зубами одновременно. Пал Степаныч тряс мне руку так, что чуть не оторвал.

— Ну, товарищ Дронов! Строгий вы. Но я так думаю — правильно строгий.

Я не стал поправлять насчет фамилии.

Потом был чай в подсобке ДК речников — настоящий, из большого чайника, с колотым сахаром и сушками, твердыми как гравий. Костя сидел завернутый, розовый уже, живой, и рассказывал, как там, внизу, было зелено и тихо и как стенка уходила в темноту. Ребята слушали, разинув рты. Я пил чай и молчал.

А Пал Степаныч подсел ко мне и тихо сказал:

— Вы про воздух-то поняли, да? Что мы кислородом дышим?

Я поднял на него глаза.

— Понял, — говорю. — Ты давно знал?

— Подозревал. Ребятам не говорил — испугаются, бросят. А оно ж интересно им, живут этим. — Он повертел стакан. — Достанете нам нормальный компрессор, товарищ инструктор? По линии ДОСААФ. А то так и правда угробим кого.

— Достану, — сказал я. И сам не знал, вру или нет. Я ведь даже не знал, буду ли я здесь завтра.

Вышел я на набережную уже в сумерках. Дождь и вправду перестал — впервые за трое суток. Волга успокоилась, лежала темная и гладкая, и в ней отражались редкие огни того берега. Пахло мокрым гранитом и рекой. Где-то на воде постукивал движок баркаса.

Вот тут, у самого парапета, меня и накрыло.

Я стоял и думал: а домой-то хочу? Там у меня центры с подогретой водой, компьютеры для декомпрессии, костюмы за сто тысяч, три сотни погружений и полная скука в глазах. А тут — мальчишка с флажком, который лез в ледяную реку в противогазном загубнике и был счастливее меня за все триста раз, вместе взятые.

Я повернулся к городу.

И пошел искать титан с кипятком — тот, которого не было. Просто чтобы проверить.

В гостинице пахло мастикой. Я свернул налево, к фикусу, где стояла бочка. А там снова был титан. И дежурная с кроссвордом. И телевизор бормотал за стеной.

В моем стакане, в железном подстаканнике, остывал чай.

Я так его и не выпил. Стоял в коридоре, держал теплое стекло в ладонях и все пытался вспомнить, отвязал Костя флажок или мне показалось.

Отвязал. Точно отвязал.