Полоз помнит гору

В Раскатове гору звали Увалом, а речку под ней — Полозовкой. И то, и другое — по делу: зимой весь город съезжал с Увала к воде на санях, а сани в Раскатове вытесывала Агаша.

Вернее, Агафья. Но так ее звала разве что бабка, да и та — когда сердилась.

Мастерская стояла у горбатого спуска, где дорога ломалась к реке. Пахло в ней стружкой, льняным маслом и тем особым теплом, какое бывает только там, где руки весь день делают одно и то же — хорошо делают. Агаша строгала полозья с рассвета. Береза, ясень, иногда — если заказчик не жмотничал — рябина. Рубанок шел по дереву с долгим шелестящим вздохом, и завитки стружки падали ей под ноги, золотистые, как яблочная кожура.

Главное было — полоз.

Про раскатовские сани говорили так: Агашин полоз помнит гору. Выструганный ее рукой, он знал Увал наизусть — где круто, где раскат, где тонкий лед начинается сразу за камышами. И потому ни одни ее санки не вываливали седока в сугроб и не вылетали на речной лед. У самой воды полоз словно упирался — тихо, мягко, будто кто невидимый клал ладонь на спинку. Малыши взвизгивали, тормозя в двух шагах от Полозовки, и бежали наверх опять.

Откуда это бралось — Агаша не знала. Бабка говорила: «От рук. У тебя они не торопливые». И все.

Утро было хрустящее. Первый снег лег ночью — по-воровски, как всегда, чтобы к утру никто не видел, как он падал, — и теперь лежал на крышах ровно, сахарно. Из кузни по соседству, стена в стену, уже бухало: Трофим Силыч ковал оковку на полозья, ворчал на меха, на уголь, на весь белый свет и на Агашу заодно.

— Опять рябину перевела, — буркнул он, просунув голову в дверь. Борода в инее, нос красный. — Рябина на оглобли, а не на детские санки.

— Рябина веселая, — сказала Агаша, не отрываясь от рубанка. — С рябиновых полозьев и съезжать весело.

— Весело ей. — Трофим фыркнул, но оковку принес теплую, прямо из горна, и приложил к полозу бережнее, чем говорил. Руки у него были добрее языка. Так в Раскатове у многих.

К полудню забежала Ненила — старушка с того конца площади, в трех платках, один поверх другого.

— Агашенька, внучонку бы санки. Маленькому. Чтоб не убился, оглашенный.

— Не убьется, — пообещала Агаша. — У меня полоз у воды сам встанет. Хоть паромщику не кланяйся.

Ненила закивала, пощупала готовую спинку, погладила, будто живое, и ушла довольная. А к вечеру через площадь привезли вывеску.

Большую. Синюю, с золотом.

«АВДЕЙ МАРКОВ. САННЫЙ ТОВАРЪ ГОРОДСКОЙ».

Купец приехал из города на трех подводах, и на подводах — санки. Много. Лаковые, с розанами по бокам, с медными колечками, с кистями. Блестели так, что слепило. Авдей Маркович был кругл, учтив и говорил быстро, будто сдачу отсчитывал.

— Фабричное, сударыня! — крикнул он Агаше через площадь, разглядев ее в дверях. — Ровненькое, одно в одно! Не чета, извините, кустарному.

Агаша ничего не ответила. Только дверь прикрыла — не со зла, а чтоб стружку не выдуло.

Беда была даже не в розанах.

Беда была в цене. Авдей ставил вдвое дешевле — брал числом, фабрика штамповала полозья сотнями, одинаковые, гладкие, без всякой памяти о горе. И раскатовская малышня, ясное дело, повалила к блестящему. Детям что? Розаны да медь. Три дня мастерская Агаши простояла пустая. Рубанок молчал. Стружка не падала.

Агаша сидела, вертела в руках недоструганный полоз и думала нехорошее. Не про купца даже. Про себя: может, и впрямь — кустарное? Может, пора?

В груди что-то потягивало, тоскливо и тонко, как ноет на погоду старый сруб.

— Не раскисай, — сказал из-за стены Трофим, расслышав тишину. Тишина у Агаши всегда была громче стука. — Снег ляжет настоящий — там поглядим.

Снег лег в субботу. Как надо — пухло, глубоко, на две ладони. И весь Раскатов высыпал на Увал.

Вот тут все и вышло.

Лаковые санки Авдея летели с горы — красиво, страшно, не слушаясь. Полоз-то фабричный горы не знал. Где раскат — там и разгонялись пуще, где поворот — туда и несло прямо, и у самой Полозовки, где лед еще тонкий, молочный, санки не тормозили вовсе. Первым вылетел на лед мальчонка — Ненилин внук, тот самый. Санки крутнуло, он кувырнулся в снег у берега, а лаковая штука со звоном уехала на реку и там, под собственным скрипом, ушла под лед у промоины. Булькнула — и нет.

Мальчишка ревел. Не ушибся — перепугался.

Лед трещинкой пошел от берега — тонкой, живой.

И пока Авдей Маркович стоял на горе белый как его же снег, Агаша уже была внизу. Сама не помнила, как сбежала. Легла на снег, подползла, ухватила реву за валенок, за полу — и выдернула на берег, на твердое, в сугроб.

— Живой, живой, — бормотала она, отряхивая его. — Экий ты у нас мореход.

Мальчонка всхлипнул и вдруг засмеялся — от уха до уха, как умеют только дети, когда страх уже позади, а рассказать есть что.

К вечеру в мастерской было тесно. Половина города набилась — греться, охать, качать головами. Авдей Маркович протолкался последним. Стоял у порога, мял картуз. Кругом него как-то сразу стало много воздуха — так стоят, когда стыдно.

— Сударыня, — начал он. — Я… фабричное, оно ж для ровной дороги считано. А у вас тут — гора.

— Гора, — согласилась Агаша.

Она ждала, что обрадуется. Что скажет что-нибудь колкое — заслужил же. А радости не было. Был круглый несчастный человек в чужом городе, с подводами непроданного товара и с виной на всю оставшуюся зиму.

— Полозья у вас никакие, — сказала она наконец. — А вот короба лаковые — хороши. И колечки. И кисти. У меня-то все серое, из березы.

Авдей поднял глаза.

— Давайте так, — Агаша взяла с верстака свой полоз, теплый еще от рук. — Я вам точу полозья. Которые гору помнят. Вы на них ставите ваши короба — с розанами, с медью, какие хотите. И выходит у нас санки, что и красивы, и седока в реку не сронят. Пополам барыш. По чести.

В мастерской стало тихо-тихо. Даже Трофим за стеной перестал бухать.

А потом Авдей Маркович вдруг крякнул и протянул ей руку — широкую, купеческую, в перстне.

— По рукам, мастерица. Только розаны я вам и на серые короба намалюю. Чтоб уж весело.

— Рябиновые санки и без розанов веселые, — не удержалась Агаша. Но руку пожала.

Всю ту зиму из мастерской у горбатого спуска съезжали диковинные сани: лаковые, в золоте и кистях — а полоз под ними серый, березовый, Агашиной руки. Летели они с Увала красиво и у самой воды — тихо, мягко, будто кто невидимый клал ладонь на спинку — вставали. И не было в Раскатове ни одного ревы на реке. Разве что от хохота.

Ненила принесла Агаше горшок меда — за внука. Трофим ворчал, что рябину она все одно переводит. Авдей Маркович отрастил рыжие бакенбарды и прижился: по средам пил у кузнеца чай и спорил с ним обо всем на свете, а раскатовская детвора звала его теперь не иначе как «наш городской».

А полоз — полоз по-прежнему помнил гору. И, кажется, запомнил еще кое-что: как хорошо, когда у воды тебя кто-то придержит. Хоть невидимой ладонью. Хоть по-соседски.