Полтона ниже

Рояль пахнет по-разному — смотря кто над ним сидел последним.

Аркадий Соломонович усвоил это лет сорок назад и с тех пор не спорил. Тысяча инструментов за плечами, а может, и больше — кто их считал. И над каждым он сперва стоял молча. Слушал не струны. Комнату. Комната всегда болтливее хозяина.

Эта комната молчала нехорошо.

Ярославль в тот октябрь тонул. Дождь висел третьи сутки — не шел, а именно висел, мелкий, косой, из тех, что забираются под воротник и там живут. Фонари на Флотской расплывались в желтые кляксы. Внизу трамвай шипел на повороте, будто отхаркивался.

Аркадия вызвали оценить «Бехштейн». Кабинетный, черный, немецкой довоенной сборки — за такой коллекционеры друг другу глотки грызут.

Хозяина не было. Хозяин умер девять дней как.

— Дядя Евграф играл до последнего, — сказал внучатый племянник, отпирая три замка подряд. Денис. Высокий, за метр восемьдесят, дорогой свитер, а пальцы — длинные, музыкальные — грыз воровато, как двоечник у доски. — Сел вечером за инструмент, и все. Сердце. Я утром приехал — он уже холодный. Головой на клавишах лежал.

Аркадий кивнул. Стянул мокрое пальто. Пробормотал положенное — соболезнования в его годы выходят сами, как выдох.

А сам уже слушал.

Он подошел к роялю. Откинул крышку — не резко, ласково, как одеяло с чужого ребенка. Тронул «ля» первой октавы. Просто поздороваться.

И застыл.

Нота была чужая.

Не фальшивая — наоборот. Чистая до звона, свежая, только что выведенная под камертон, аж пальцы почувствовали ее ровность. Но высокая. Полтона выше того, что Аркадий ждал от этого инструмента.

Он взял аккорд. Потом еще. Сел на банкетку — и тут же вскочил, будто на гвоздь.

Строй был концертный. Яркий. Стеклянный. Четыреста сорок два, если не больше.

А теперь смешное. Евграфа Львовича Аркадий знал лет двадцать — сталкивались на консерваторских халтурах, на поминках общих знакомых, в очередях за струнами. И этот самый концертный строй Евграф ненавидел лютой, личной ненавистью. «Стекло, — цедил он. — Блеск для тех, кому нечем брать, кроме громкости». Свой «Бехштейн» держал на низком, теплом «ля», почти на четыреста тридцать два, и настройщиков к себе не подпускал вовсе. Сам крутил колки. Слух имел такой, что тюнеры плакали.

Мертвый уже девять дней. А рояль настроен неделю назад. Профессионально. Кем-то чужим. И — вопреки всему, что покойник любил, — в тот самый строй, который он презирал.

Аркадий провел ладонью по деке. Тихо.

— Хороший инструмент, — сказал он вслух. — Кто ж его так вылизал напоследок?

— Дядя сам, — быстро ответил Денис. Слишком быстро. — Он же ухаживал.

— Ага, — согласился Аркадий. — Сам.

Дальше он делал вид, что оценивает. Ходил, щупал, светил фонариком в нутро. И считывал.

Банкетка. Винтовая, чтоб подкручивать под рост. Выкручена высоко — под человека рослого, ногастого. А Евграф Львович был мужичок мелкий, сухонький, метр шестьдесят в тапках; сидел низко, почти носом в клавиатуру, это весь консерваторский буфет помнил. Кто-то потом сел за рояль высокий. И не вернул винт на место.

На крышке — след от чашки. Круглый, коричневый, присохший. И сама чашка тут же, на салфетке. Кофе.

Аркадий чуть не рассмеялся — горько. Евграф над своим «Бехштейном» трясся, как над младенцем. Стакан воды рядом поставить — и то скандал на весь подъезд. А тут кофе. На деке. Кто-то пил кофе, сидя за роялем покойника. Высокий кто-то. Уже после.

— Домработница была? — спросил Аркадий небрежно.

Денис дернулся.

— Нина Петровна. Дядя ее месяц как рассчитал, поругались. Она, между прочим, ключ не отдала. — Он оживился, ухватился. — Вы намекаете... вот и я думаю — может, она? У нее зуб был. Галоши ее, вон, до сих пор в прихожей стоят, забыла впопыхах.

Аркадий сходил, посмотрел на галоши. Маленькие. Женские, тридцать шестой, не больше. Нина Петровна, стало быть, тоже не гренадер.

Не она крутила банкетку.

Он вернулся к роялю и еще раз вслушался в унисоны. У каждого настройщика — почерк. Как у пианиста туше, как у вора отмычка. Один растягивает октавы шире, другой уже; кто-то оставляет верхи чуть острыми — фирменная дерзость. Этот почерк Аркадий узнал сразу. Пожарский. Ленька Пожарский с Красного Перекопа, тянет верх нахально, ни с кем не спутаешь.

Значит, кто-то вызвал Пожарского настроить рояль покойника. В яркий строй. Незадолго до смерти или сразу после — Аркадий уточнит, дело двух звонков.

Зачем?

Он стоял у окна, смотрел на желтые кляксы фонарей и складывал.

Высокий человек сел за рояль, которого при жизни хозяина касаться не смел. Пил кофе — там, где кофе был под запретом. За неделю до того вызвал чужого настройщика и велел выстроить инструмент в концертный блеск — тот самый, что Евграф ненавидел. Зачем настраивать намертво, до звона, рояль, на котором больше некому играть?

Затем, что на нем собирались играть. Один раз. И записать.

Аркадий почти видел это. Вечер. Диктофон или камера на пюпитре. Высокий человек садится и играет — неважно как, лишь бы вышло. Запись с датой. «Вот, дядя музицировал в тот вечер, живой и бодрый, слушайте». Алиби, отлитое в звуке. А сам Евграф к тому часу, надо думать, уже не дышал — в соседней комнате, тихий, аккуратно уложенный. Потом высокого потянуло к клавишам не по делу — руки чесались, музыкант ведь, пусть и никудышный, — и он забыл про кофе, забыл про винт банкетки. Мелочь. Всегда мелочь.

Аркадий обернулся.

Денис стоял у двери. И больше не грыз пальцы. Смотрел ровно, внимательно — как смотрят на то, что придется решать.

— Вы долго возитесь, — сказал он тихо. — За оценку столько не платят.

— Верно, — согласился Аркадий. — Знаете, что странно, Денис? Рояль настроен в строй, который ваш дядя терпеть не мог. Свежо настроен. Пожарским — я его руку из тысячи узнаю. И банкетка выкручена под вас. И кофе вы за инструментом пили. Все это — уже после того, как Евграф Львович, по-вашему, умер за клавишами. Мертвые банкеток не крутят.

Тишина.

Внизу трамвай отхаркнулся на повороте.

Денис сделал шаг. Половица под дорогим ботинком вздохнула.

Аркадий не отступил. В его возрасте бегать — смешно, да и некуда.

— Внизу соседка, — сказал он спокойно. — Клавдия Ивановна, четвертый этаж. Я к ней зашел спросить дорогу — знаете, как старики любят поболтать. Заодно сказал, к кому и зачем иду. А Леньке Пожарскому завтра позвонят из одного места и спросят, кто и когда заказывал ему настройку на эту квартиру. Он записи ведет, аккуратист. — Аркадий помолчал. — Так что банкетку вы зря не вернули на место, Денис. Такая мелочь. А поет громче всего рояля.

Дождь висел за окном. Трамвай уполз в желтую, размытую ночь.

Денис стоял. Долго. А потом его длинные музыкальные пальцы разжались сами собой — будто отпустили последнюю, никому уже не нужную ноту.