Понедельник ушел на удаленку

В тот год НИИЧАВО перевели на дистанционный режим. Не по злому умыслу — по распоряжению. Пришла бумага из Соловца, за подписью то ли Камноедова, то ли самого Януса Полуэктовича (в каком из двух Янусов ее подписали, установить так и не удалось), и в бумаге значилось: в целях оптимизации магических ресурсов и снижения расхода мировой энтропии перевести сотрудников на работу из дому.

Вот тут-то все и завертелось. Потому что, скажу я вам, транслировать заклинание по видеосвязи — это совсем не то же самое, что произносить его в стенах Института, где сам воздух пропитан причинно-следственной логикой высшего порядка.

Я подключился к общей планерке ровно в девять.

В маленьком окошке сидел Роман Ойра-Ойра — небритый, в свитере поверх пижамы, за спиной у него громоздилась книжная полка, и с полки на меня смотрел, не мигая, вязаный удав. Витька Корнеев вообще камеру не включал; вместо лица у него был черный квадрат с подписью «Корнеев В.», и из квадрата время от времени доносилось раздраженное сопение и звук, будто кто-то грызет сушку.

— Все на месте? — спросил Роман. — Витька, ты живой?

— Я дубль, — ответил квадрат. — Настоящий Корнеев спит. Он велел за него поприсутствовать и ничего не подписывать.

Это, между прочим, вошло у Витьки в скверную привычку — рассылать на совещания дублей. Дубли получались все лучше, все убедительнее, и однажды на партсобрании выступил дубль, до того похожий на оригинал, что проголосовал против самого Корнеева и был за это лишен премии. Оригинал, узнав, только пожал плечами: премию все равно лишили дубля, а дубль — существо казенное, ему не жалко.

Планерка шла своим чередом.

Обсуждали, как быть с диваном-транслятором. Диван, как известно, был универсальным преобразователем реальности, и место ему было в изоляторе, под замком. А теперь, при удаленке, каждый норовил притащить домой хоть завалящий М-полевой генератор — и по всему Соловцу вдруг посыпались чудеса самого бытового, самого пошлого свойства. У одной лаборантки холодильник начал исполнять желания, но только мелкие и с подвохом: попросишь колбасы — получишь колбасу, но докторскую, а хотелось-то копченой. У другого сотрудника кот заговорил и оказался страшным занудой.

— Это, положим, у меня, — вздохнул я. Ибо кот-то был мой. Точнее, институтский, но переехавший ко мне на самоизоляцию.

Василий — так его теперь звали, хотя раньше он на любую кличку не отзывался принципиально — сидел на подоконнике и вел счет.

— Триста сорок восьмое совещание, — сообщил он скрипучим голосом. — На котором опять ничего не решат. Молодой человек, вы хоть представляете, сколько мировой энтропии сожрала эта ваша оптимизация? В мое время, при царе Горохе, кот сказал слово — и мир менялся. А нынче — говори не говори...

— Вась, помолчи, — попросил я.

— Молчу, — оскорбленно сказал кот и немедленно замурлыкал что-то из старинного, заунывного, про синее море и тридесятое царство. На третьем куплете он, по обыкновению, забыл слова и переключился на бухгалтерию: — ...а ежели по дебету, то и по кредиту...

Между тем на экране случилось нехорошее.

Окошко Романа вдруг раздвоилось. Потом растроилось. Потом Романов сделалось семь, и все семеро заговорили разом, перебивая друг друга, и каждый утверждал, что он-то и есть настоящий, а прочие — паразитная копия, возникшая из-за нестабильного канала связи.

— Это контрамоция! — крикнул один из Романов.

— Это дубли! — крикнул другой.

— Это лаг! — рявкнул из черного квадрата Корнеев-дубль, впервые обнаружив познания в предмете. — У него сигнал по времени поплыл. Он теперь и вчерашний, и завтрашний одновременно.

И тут я понял, в чем беда.

Магия не терпит расстояния. Вернее, терпит, но мстит за это по-своему. Заклинание, посланное через провода и спутники, растягивается, дробится, отражается от каждого узла связи — и возвращается искаженным, как эхо в горах, только эхо это материально. Оптимизаторы из Соловца думали сэкономить энтропию. А вышло, что они рассеяли ее по всем квартирам разом, тонким слоем, как масло по чересчур большому куску хлеба, — и оттого никому не хватило.

— Товарищи! — воззвал я к семерым Романам и одному черному квадрату. — Предлагаю немедленно вернуться в Институт. Физически. Ногами.

— Не положено, — хором ответили семеро. — Бумага.

— А кто ее подписал, бумагу?

Семеро задумались. Задумался и квадрат. Задумался даже кот, хоть его никто не спрашивал.

— А ведь никто ее толком не читал, — сказал вдруг самый настоящий, самый небритый из Романов. — Мы ее приняли к исполнению, потому что она пришла с печатью. А печать, между нами, я сам однажды видел в столе у А-Януса. Он ею орехи колол.

Повисла тишина. Гулкая, цифровая, с легким потрескиванием помех.

— Стало быть, — медленно проговорил я, — распоряжения-то и нет. Есть только наша вера в то, что оно есть.

— Материализация несбывшегося, — уточнил кот. — Классика жанра. Читайте инструкции, молодежь.

И знаете, что было дальше?

А ничего особенного. Мы просто взяли и пришли на работу. Все. Пешком, через мартовскую слякоть, мимо лукоморья, где по-прежнему стоял тот самый дуб, а на дубе висело объявление «Ремонт. Русалка в декрете». Пришли, включили свет, разбудили Корнеева (настоящего, он спал прямо в вычислительном зале, укрывшись распечатками), заперли диван обратно в изолятор — и мир немедленно перестал сбоить. Холодильник вернулся к обязанностям холодильника. Семеро Романов схлопнулись в одного, слегка помятого, но подлинного. И даже энтропия, говорят, к вечеру пришла в норму, хотя проверить это никому не пришло в голову.

А кот Василий остался жить в Институте.

Он сказал, что дома скучно, что желания там сбываются, а это, по его мнению, унижает достоинство волшебства. Настоящее чудо, объяснял он, должно даваться трудом, а не по щелчку. Он теперь сидит на батарее в вестибюле, ведет свой бесконечный счет совещаниям и рассказывает всем входящим одну и ту же историю — про то, как однажды весь институт чуть не разъехался по домам и не растворился в проводах.

Историю он, по обыкновению, до конца ни разу не досказал. Забывает слова. Но конец, я думаю, вы и сами угадали. Он простой, конец-то. Понедельник, как ему и положено, снова начался в субботу. Потому что для тех, кто занят настоящим делом, иначе и не бывает — хоть ты их по домам растащи, хоть в провода запихни. Найдут дорогу обратно. Обязательно найдут.