Поперек, или Как я самокат судила, а осудили меня

Есть женщины, которые к уличному беспорядку равнодушны. Лежит что-то поперек дороги — они обойдут, вздохнут и забудут прежде, чем дойдут до угла. Я не из таких. Если я вижу непорядок, то это уже не непорядок, а, можно сказать, личное ко мне обращение.

Самокат лежал поперек тротуара, как павший в бою рыцарь. Оранжевый, казенный, колесом кверху. Кто-то докатил его до нашего подъезда, спрыгнул на ходу — и бросил. Небрежно. С той особенной безмятежностью, с какой бросают только чужое.

Я остановилась.

Вообще-то я шла за творогом. Но творог — дело поправимое, а справедливость, как известно, не ждет. Я обошла самокат, потом обошла еще раз, уже с другой стороны, чтобы, значит, оценить всю глубину падения нравов, — и достала телефон.

Сняла. Один раз, потом другой, для убедительности — с земли, снизу вверх, чтобы оранжевый негодяй вышел покрупнее и попозорнее. И написала в наш домовой чат, где сто сорок душ и все, доложу вам, неравнодушные: «Полюбуйтесь. Кто-то опять бросил самокат поперек прохода. А если бы тут коляска? А если бы слепой?»

Про слепого я, каюсь, добавила от себя. Слепых у нас в доме отродясь не водилось. Но для общественного мнения слепой — это, знаете, как соль для супа. Без него пресно.

И началось.

Чат вскипел за четыре минуты. Первой откликнулась Маргарита Сауловна с пятого — женщина, которая, по-моему, спит с телефоном в руке, а может, и вовсе не спит. «Возмутительно! — написала она. — Молодежь совсем распустилась». За ней подтянулся Гоша-сантехник, потом дама с ротвейлером, потом кто-то безымянный под кошачьей картинкой. Через полчаса самокат наш обсуждали, как государственное дело.

И, что интересно, каждый уже точно знал преступника.

«Это тот, с наушниками, из семьдесят второй». — «Нет, это доставщики, они вечно бросают». — «Это подростки, я их видела, они и лавочку сожгли». Лавочку у нас никто не жег, лавочка стояла целехонька, но в горячке общественного возмущения жечь ее было уже как-то положено.

Я сидела над телефоном, как полководец над картой. Я его создала, этого злодея. Из воздуха, из оранжевого железа, из собственной досады — я вылепила ему лицо: молодое, наглое, в наушниках, жующее. Дала ему биографию: не работает, живет с мамой, мать балует. И весь дом уже ненавидел его вместе со мной, любовно, самозабвенно.

Красота.

К вечеру решили поставить, как выразилась Маргарита Сауловна, «народный контроль». То есть выходить и караулить, кто еще бросит. Гоша обещал прийти с фонариком. Я почувствовала себя не то чтобы героем — но, скажем так, совестью двора. Совесть двора — это вам не творог.

А в девятом часу все и рухнуло.

В чат зашла Нина Тимофеевна из сороковой. Тихая такая старушка, ее редко слыхать. И написала — коротко, без единого восклицательного знака, отчего сделалось только страшнее: «Дорогие соседи. Это мой самокат. Точнее, не мой. На нем приехал доктор со «скорой», молодой мальчик. Меня прихватило, сердце. Он бежал, торопился, бросил его у подъезда и — ко мне. Откачал. Сижу вот, живая, вам пишу. А самокат он потом поднять забыл, не до того человеку было».

Тишина.

В чате настала такая тишина, какой в чате не бывает никогда. Сто сорок неравнодушных душ — и ни звука. Оранжевый негодяй в наушниках, которого мы так дружно любили ненавидеть, растаял. А на его месте оказался мальчик со «скорой», который бежал через двор спасать чужую бабушку и бросил казенное колесо поперек тротуара — потому что человек, когда бежит спасать, о тротуаре не думает.

И тут общественное мнение — та самая волна, на которой я так славно каталась, — развернулось. Мгновенно. Как трамвай на кольце.

«А кто это вообще снимал?» — написал безымянный под кошкой. «Кто панику развел?» — подхватила дама с ротвейлером, еще утром жегшая со мной несуществующую лавочку. И все сто сорок разом вспомнили, что это я. Я сняла. Я снизу вверх. Я про слепого.

«Люди героя спасают, — вздохнула Маргарита Сауловна, — а иные только и умеют, что фотографировать да склоки разводить».

Иные. Это про меня — иные.

Я выключила телефон. Посидела в темноте. Потом оделась и вышла во двор — уже без фонарика, без народного контроля, тихо, как воровка.

Самокат лежал на прежнем месте, оранжевый, ни в чем не виноватый. Я подняла его — тяжелый, зараза, — прислонила аккуратно к стене, колесом к колесу, чтоб никому не мешал. И пошла наконец за творогом.

Творог, между прочим, уже кончился.

Теперь, когда я вижу самокат поперек дороги, я его просто отставляю. Молча. Без телефона, без слепого, без общественного мнения. Потому что общественное мнение, милые мои, — оно как тот самокат. Красивое, оранжевое, катит куда угодно. Только сидеть на нем я больше не сажусь. Больно уж резко оно тормозит.