Попутка до Полоцка

Туман на нашей трассе — живой. Он не ложится, а стоит, как молоко в кринке, и в нем тонут фары, звуки, люди. Особенно люди.

Я Микола. Дорожный рабочий. Тридцать лет чищу и латаю трассу Витебск — Полоцк, тот ее кусок, что идет через болота у Оболи. Знаю тут каждую выбоину, каждый километровый столбик, каждую канаву. И знаю, где какая беда случалась, — по крестам на обочине. Их у нас много. Больше, чем положено на такую дорогу.

Ремесло приучает смотреть в кювет. Другой едет — глядит вперед, а я гляжу вбок, в траву, в мокрый бурьян: не сползла ли обочина, не размыло ли. Оттого я первым и находил. То одну. То другую. Всегда женщин. Всегда в осень, когда туман.

Чай пью с чабрецом, из термоса, крепкий, и заедаю драником — жена с вечера напечет, я в газету заверну, за пазуху, теплый до обеда. Люблю с мачанкой, но в термос мачанку не нальешь, так что всухомятку.

Работаю по утрам, затемно. Выхожу, когда деревня еще спит, и трасса пустая, и только туман да я.

В то утро я включил приемник в кабине. «Маяк» пошипел, потом поймал музыку, и Шевчук запел — хрипло, по-осеннему:

«Что такое осень — это небо. Плачущее небо под ногами. В лужах разлетаются птицы с облаками...»

И вот под эту песню я ее и увидел. На остановке у Оболи — раскрашенный бетонный «грибок», давно облезлый. Стоит женщина. Молодая, в платке, с сумкой. Ждет автобуса, а автобус тут первый в семь, ей еще час мерзнуть.

А из тумана — машина. «Запорожец», красный, я его знаю. Он тут часто ездит, этот красный «горбатый». Хозяин — обходительный такой мужичок, из местного начальства не то по совхозу, не то по автобазе. Всех подвозит. Улыбчивый. «Садись, дочка, чего мерзнуть, довезу с ветерком».

Машина притормозила у грибка. Дверца открылась. Женщина нагнулась, о чем-то с ним — и села. Хлопнула дверца. Красный «Запорожец» тронулся, растворился в молоке.

Обычное дело. Сто раз видел. Кто ж пешком по такому туману.

Только вот какая штука.

Прошлой осенью так же вот подвезли одну. С этой же остановки. Ее потом я и нашел — в канаве за третьим километром, в бурьяне, куда только мой глаз и заглядывает. Платок рядом лежал. Аккуратно так, будто сняли и положили.

А посадили тогда другого. Совсем другого человека — с ближней деревни, тихого, заикастого. Он и подписал все, что дали. Его увезли, и трасса вроде успокоилась. На год. До этой вот осени, до нового тумана.

Я стоял у своей будки и смотрел вслед красным огонькам, что таяли в белом. И в груди — не сердце екнуло, нет. Просто холодом потянуло под телогрейкой, будто кто-то расстегнул ее сзади и подышал в спину.

Я знаю эту дорогу тридцать лет. Я знаю, где найду ее. Знаю даже — когда. Через день-два, когда туман сойдет и обочина проступит.

И вот что хуже всего.

Красный «Запорожец» я в тот же вечер увидел снова. Он стоял у моей будки. Пустой. Мотор теплый — я тронул капот, теплый. А хозяина нет. И тишина, только с болота выпь ухает.

Я обошел будку. Никого. Вернулся — а на приступке лежит платок. Тот самый, утренний. В цветочек. Аккуратно сложенный.

И на нем записка, карандашом, крупно, по-детски старательно:

«Ты слишком много смотришь в канавы, дорожник. Загляни как-нибудь и в свою».

Я поднял голову. Туман снова полз — второй за день, вечерний, гуще утреннего. И в этом тумане, метрах в двадцати, у самого кювета, стоял человек. Обходительный. Улыбчивый. Руки в карманах, стоит спокойно, будто век меня ждал.

И медленно пошел ко мне. Не спеша. Ему спешить некуда — он тут хозяин, на этой дороге, на всех этих крестах.

А приемник в кабине все играл, тихо-тихо, сквозь треск:

«Осень, я давно с тобою не был...»