После бала: Неоконченная глава

Прошло три месяца с того страшного утра, когда я видел полковника на плацу. Три месяца я жил как в бреду, как в тумане, из которого временами выныривали лица, голоса, какие-то события — но всё это казалось мне далёким и ненастоящим, точно я смотрел на мир через мутное стекло.

Я не поступил на военную службу, как собирался. Не поступил и на статскую. Я просто жил — если можно назвать жизнью это странное существование между воспоминанием о бале и воспоминанием о том, что было после бала.

Варенька писала мне. Первое письмо пришло через неделю — нежное, недоумевающее, полное вопросов. Почему я не прихожу? Почему не отвечаю на записки? Здоров ли я? Не обидела ли она меня чем-нибудь?

Я не ответил.

Второе письмо было тревожнее. Она писала, что папенька спрашивал обо мне, что маменька беспокоится, что сама она не спит ночами и всё думает, думает — что же случилось?

Я не ответил и на это письмо.

Третье было коротким: «Если я виновата — простите. Если нет — объясните. Варенька».

Я сидел у окна с этим письмом в руках и думал: как объяснить? Как рассказать ей, что я видел её отца — того самого отца, который так мило танцевал с ней мазурку, который так нежно целовал её в лоб, который казался мне воплощением благородства и чести, — как рассказать, что я видел его с перекошенным от ярости лицом, бьющим по лицу солдата за то, что тот недостаточно сильно ударил татарина?

«Братцы, помилосердствуйте!» — снова и снова звучал в моих ушах этот крик. И снова я видел эту спину — красную, мокрую, нечеловеческую. И снова — удары палок. И снова — голос полковника: «Будешь мазать? Будешь?»

Нет. Я не мог этого объяснить.

Я не мог этого объяснить потому, что сам не понимал. Как один и тот же человек может быть таким разным? Как можно ночью танцевать мазурку с дочерью, а утром — руководить прогонянием сквозь строй? Как можно целовать Вареньку в лоб с такой нежностью и бить по лицу солдата с такой злобой?

Я думал об этом днями и ночами. Я искал ответ в книгах, в разговорах, в собственной душе — и не находил.

Однажды, уже в июне, я встретил на улице поручика Анисимова — он служил в полку полковника Б. Мы разговорились, и я, сам не знаю как, спросил его о том утре.

Анисимов посмотрел на меня с удивлением:

— А что такого? Обычное дело. Татарин этот — дезертир был. Три раза бегал. По уставу положено — прогнать сквозь строй. Полковник своё дело делал.

— Своё дело? — переспросил я.

— Ну да. Служба. Порядок должен быть. Если каждого дезертира миловать — так вся армия разбежится. Пётр Владиславич — строгий командир, это все знают. Но справедливый. И солдаты его любят, между прочим. Потому что знают: у него всё по уставу. Ни больше, ни меньше.

Я слушал и не понимал. Или — понимал слишком хорошо, и от этого понимания мне становилось страшно.

«Служба. Порядок. Устав.»

Так, значит, всё это — не зло? Не жестокость? Просто — служба?

Но ведь я видел его лицо! Я видел, как он бил солдата! Это было не равнодушное исполнение долга — это была ярость, настоящая ярость!

Или мне показалось?

Я стал сомневаться в собственной памяти. Может быть, я преувеличил? Может быть, всё было не так страшно, как мне запомнилось? Может быть, это моё воображение, разгорячённое бессонной ночью и любовью, превратило обычную военную процедуру в какой-то кошмар?

Но нет. Я помнил эту спину. Я помнил этот крик. Я помнил эти удары.

В июле Варенька уехала с матерью на воды. Я узнал об этом случайно, от общих знакомых. Говорили, что она переменилась — стала бледная, молчаливая, всё время плачет.

Я почувствовал укол совести — и тут же подавил его. Чем я виноват? Разве я сделал что-то дурное? Я просто не смог — не смог продолжать любить её так, как любил раньше. Любовь моя не умерла — она превратилась во что-то другое. В боль. В недоумение. В вопрос, на который не было ответа.

Осенью я уехал в деревню. Там было тихо. Там можно было не думать — или думать, но без того надрыва, который сопровождал мои городские размышления. Я читал, гулял, разговаривал с мужиками — и постепенно, очень постепенно, начал понимать что-то важное.

Я понял, что полковник Б. — не злодей. Не изверг. Не лицемер даже. Он — продукт. Продукт той системы, в которой вырос и которой служил всю жизнь. Он делал то, что от него требовалось, — и делал это хорошо, добросовестно, со всем усердием. И в этом-то и был весь ужас.

Потому что зло — не всегда злодеи в чёрных плащах. Иногда зло — это добрые отцы семейств, любящие своих дочерей. Иногда зло — это исполнительные служаки, делающие «своё дело». Иногда зло — это устав, порядок, система.

Я понял и другое: я не имел права судить полковника. Потому что сам я — часть той же системы. Я жил в том же обществе, дышал тем же воздухом, принимал те же правила. Я танцевал на балах, пока где-то на плацах прогоняли сквозь строй. Я любовался белыми платьями барышень, пока где-то чьи-то спины превращались в кровавое месиво.

И что же я сделал, когда увидел это? Отвернулся. Ушёл. Замолчал.

Я не вступился за татарина. Не крикнул: «Остановитесь!» Не попытался что-то изменить. Я просто — перестал любить Вареньку.

Какой же я судья после этого?

Прошли годы. Много лет. Я так и не женился. Не служил ни в военной, ни в статской службе. Жил в деревне, потом в Москве, потом опять в деревне. Читал, думал, пытался понять.

Варенька вышла замуж — за какого-то помещика из соседней губернии. Говорят, жила счастливо, родила троих детей. Полковник Б. умер через пять лет — тихо, во сне, окружённый любящим семейством. На похоронах его называли «благороднейшим человеком» и «образцовым офицером».

А я — я всё думал. И вот теперь, на склоне лет, рассказываю эту историю вам.

Не для того, чтобы осудить полковника. И не для того, чтобы оправдать себя. А для того, чтобы вы — вы, молодые, только начинающие жить — задумались: что есть добро? что есть зло? и как отличить одно от другого в мире, где всё так перепутано, так смешано, так неразделимо?

Потому что это — самый важный вопрос. Важнее любви. Важнее службы. Важнее всего.

И ответа на него я так и не нашёл.

Может быть, вы найдёте.

На этом старик замолчал. Мы сидели тихо, не решаясь нарушить молчание. За окном темнело. Свеча догорала, отбрасывая на стены длинные тени.

— Так вы... вы так никогда и не объяснились с Варенькой? — спросил кто-то.

Старик покачал головой:

— Никогда. Это было бы жестоко — рассказать ей о том, что я видел. Её отец был для неё всем. Зачем разрушать это?

— Но разве молчание — не та же жестокость?

Старик помолчал.

— Может быть, — сказал он наконец. — Может быть, и жестокость. Но другого выхода я не видел. Не вижу и сейчас.

Он встал, опираясь на палку, и медленно пошёл к двери.

— Иван Васильевич! — окликнул его хозяин дома. — А если бы... если бы вы могли вернуться в то утро... вы бы поступили иначе?

Старик обернулся. В глазах его была такая тоска, такая бездонная печаль, что у всех нас сжалось сердце.

— Не знаю, — сказал он тихо. — Честное слово — не знаю.

И вышел.

Мы ещё долго сидели молча, каждый думая о своём. О любви. О службе. О добре и зле. О том, что иногда самый страшный выбор — это не выбор между плохим и хорошим, а выбор между двумя видами боли.

И о том, что иногда — нет никакого правильного ответа.

Свеча догорела и погасла. Мы разошлись по домам. А история эта осталась со мной — и остаётся до сих пор.