Последний онлайн: никогда

Во Владивостоке октябрь приходит с моря.

Сырой, соленый, с туманом, который наползает на сопки и глотает фонари целыми улицами. Утром выходишь — а города нет. Есть молоко, в котором где-то там гудят суда на рейде и кричат чайки, наглые, как рыночные торговки.

Я живу на Светланской, над самым спуском к Корабельной набережной. Старый дом с лепниной, еще дореволюционный, с лестницей, которая пахнет кошками и морем. Работаю в кофейне на Адмирала Фокина — местные зовут ее Арбатом, пешеходная, вся в фонариках и уличных музыкантах.

С ним я совпала в ночь, когда над Золотым Рогом выла сирена парома.

Профиль: Артем, 31, фото на фоне Русского моста — того самого, гигантского, с вантами, уходящими в туман. Красивый до неловкости. И одна деталь, на которую я сперва не обратила внимания: строчка «последний онлайн».

Там было написано: «через два часа».

Не «два часа назад». Через. В будущем.

Баг, подумала я. Приложения вечно глючат.

Мы переписывались неделю. Он знал про меня все — и это я списала на то, что сама проболталась. Знал, что я боюсь глубокой воды. Знал, что по пятницам хожу на маяк Эгершельда, на Токаревскую кошку — длинную песчаную косу, которая в отлив тянется к белой башне маяка, а в прилив скрывается под водой. Знал, что я там загадываю.

Я этого не писала. Точно не писала.

Мы договорились встретиться в пятницу. На маяке. Конечно, на маяке — где же еще.

Отлив открыл косу к семи вечера. Я шла по мокрому песку между двух морей — слева Амурский залив, справа пролив Босфор Восточный, а впереди, в наступающей темноте, мигал маяк. Красным. Белым. Красным.

Он ждал у самой башни.

Спиной ко мне. В черном. И — странность номер два — вокруг него не было ветра. Коса продувается насквозь, у меня волосы хлестали по лицу, а его одежда висела неподвижно. Как на картине.

— Артем? — позвала я.

Он обернулся. Медленно.

Лицо с фото. И не с фото. Будто кто-то очень хорошо нарисовал человека, но ни разу живого не видел — пропорции верные, а тепла нет. Глаза — как вода в проливе в декабре. Темные. Без дна.

— Ты пришла, — сказал он. Голос шел не изо рта. Он шел отовсюду — из песка, из воды, из тумана. — Я ждал тебя так долго.

— Мы же только неделю…

— Нет, — он качнул головой, и чайки над нами разом замолчали. — Дольше. Намного. Я жду на этой косе каждый прилив. Семьдесят лет. С тех пор, как здесь утонула женщина, которую я любил. Она шла ко мне по этой самой косе, не рассчитала воду, и прилив забрал ее вон там.

Он показал на черную воду. Мерзкий холодок прошел у меня под ребрами.

— Ты похожа на нее, — сказал он. — Нет. Ты — это она. Вернулась. Я звал — и ты пришла.

— Я не она, — я попятилась. Под ногой хлюпнуло. Вода. Прилив начинался. Коса узилась на глазах.

— Тело — нет, — согласился он спокойно, и это спокойствие было хуже крика. — Но внутри, Катя… то, из-за чего я до сих пор здесь. Оно твое. Отдай. И мы наконец уйдем вместе. Я ждал семьдесят лет. Я замерз ждать.

Вода поднималась быстро. Я уже стояла по щиколотку. Маяк мигал — красным, белым, красным — и в красном его лицо было почти человеческим, а в белом — я видела сквозь него. Туман, башню, пустоту.

Он протянул руку.

— Идем. Там, под водой, не холодно. Там ничего не болит. Там я, и я никогда тебя не отпущу. Разве не этого хотят такие, как ты? Чтобы кто-то — навсегда?

И вот что ужасно. На секунду я захотела.

Я устала. Устала от пустой переписки, от мэтчей, которые исчезают, от «последний онлайн — вчера, позавчера, никогда». А тут — кто-то, кто ждал семьдесят лет. Не свайпнет влево. Не пропадет. Самая верная любовь из всех возможных — любовь утопленника.

Вода дошла до колен. Холодная, как его глаза.

— Я не могу, — сказала я. И сама не узнала свой голос. — Я живая. Понимаешь? Живая. Я еще даже кофе нормально варить не научилась. Я еще ничего не успела.

Что-то в его лице дрогнуло. Впервые — человеческое.

— Она тоже так говорила, — прошептал он. — В тот вечер. «Я еще ничего не успела». А потом вода.

Маяк мигнул. В белом свете его стало почти не видно.

— Беги, — сказал он вдруг. Тихо. — Пока я еще помню, как это — любить, а не тащить за собой. Беги, Катя. И не загадывай больше на этом маяке. Я слышу каждое желание. И я очень, очень одинок.

Я побежала.

По воде, по уходящей косе, падая, глотая соленое, под мигающим маяком — красным, белым, красным. Вода хватала за лодыжки, тянула назад, как руки. Я не оглядывалась. Выскочила на берег Эгершельда, где горели живые окна, где пахло шашлыком и бензином, где ходили живые люди — и упала на мокрый асфальт, дыша так, будто меня самой не было семьдесят лет.

Коса ушла под воду целиком. Маяк стоял теперь посреди пролива — один, белый, далекий.

Дома я открыла приложение. Трясущимися руками.

Профиля не было. Исчез, как не было.

Осталось только одно сообщение, пришедшее, пока я бежала:

«Спасибо, что пришла. Семьдесят лет никто не приходил. Я подожду еще. Я умею ждать».

И время отправки.

Через два часа. В будущем.

Я живу на Светланской. По пятницам больше не хожу на Токаревскую кошку. Но иногда ночью, когда туман глотает город, телефон светится сам собой, и в приложении — на долю секунды — мелькает его фото на фоне моста.

«Последний онлайн: никогда».

И я все думаю — это он так и не вошел. Или так и не вышел.