Поворот за молочной фермой

Темнота в деревне — не то что в городе. В городе она серая, подкрашенная. А тут, под Полоцком, по осени она черная, как мазут, и свет фар глотает метров через двадцать.

Я — киномеханик. Кручу кино по глухим деревням на старом «газоне»-кинопередвижке. Будка, два аппарата «Украина», коробки с бобинами, экран-простыня, который я вешаю на клубную стену или прямо на торец коровника, если клуба нет. Витебская область, большаки да проселки, деревни с названиями, которые и выговорить-то — язык сломаешь: Ушачи, Бешенковичи, Шумилино.

Работа хорошая. Тихая.

Днем — детворе «Морозко» или «Белоснежку», и они визжат, и грызут семечки, и лезут потрогать луч. Вечером — дояркам какой-нибудь индийский про любовь, чтоб поплакали, или наш про войну, чтоб помолчали. А после сеанса я сматываю простыню, гружу коробки и еду дальше. Один. По ночному большаку. Между Витебском и ничем.

Люблю это дело за кофе. Везу с собой термос, туда — растворимый «индийский», со сгущенкой, сладкий до одури, и пью на ходу, зажав крышку в коленях. И еще за музыку. У меня под приборкой катушечник на батарейках, и я его гоняю всю дорогу, чтоб не уснуть.

Третью осень подряд на этих дорогах пропадают женщины.

Сначала одна, из Сиротино. Потом буфетчица из райпо, ехала к матери, вышла на трассу — и все. Потом учетчица с фермы. Все — на обочине. Все — голосовали попутку. Садились к кому-то в кабину теплым вечером, а находили их потом в посадках, в кюветах, под мокрой листвой. Платок рядом. Один сапог.

Милиция кого-то даже посадила. По деревням говорили — взяли, судили, дали. А женщины все равно пропадать не перестали. Значит, сидит невиновный. Значит, тот, настоящий, ездит себе спокойно. Днем — нормальный мужик, здоровается, может, даже кино мое смотрит, в первом ряду сидит. А ночью...

Ночью все дороги одинаковые.

Сегодня я крутил в Гомельке «Пиратов ХХ века», полный клуб, бабы ахали. Собрался к полуночи. Дождь сеет мелкий, дворники скрипят, большак блестит, как черная рыбина. Включил катушку. Поет хрипловатое, родное, про то, как едешь и не знаешь, куда вывезет:

«Вот — новый поворот,
И мотор ревет.
Что он нам несет:
Пропасть или взлет,
Омут или брод...
Ты не разберешь,
Пока не повернешь
За поворот».

И вот на этих словах, аккурат на «пока не повернешь», фары выхватили на обочине фигуру.

Женщина. В светлом плаще. Рука поднята — голосует.

Я притормозил. Привычка. Дорога ночью длинная, подвезти человека — святое дело, тем более бабу, тем более в дождь.

И тут меня будто ковшом ледяной воды.

А что, если это — приманка? Что, если они ловят на живца, милиция? Или — хуже. Что, если это она. Которую уже... и теперь стоит на обочине каждую осень, голосует, и ждет, пока кто-нибудь затормозит. Я и сам не знаю, откуда такая мысль. Просто под ребрами что-то дернулось, как рыба на крючке.

Я остановился метрах в десяти. Фары на нее. А она не идет к машине. Стоит. Плащ светлый, мокрый, липнет. Лица не видно — капюшон. И рука поднята. Не машет. Просто поднята.

— Садись, что ли! — крикнул я в приоткрытое окно.

Молчит.

Дождь шуршит по крыше будки. Катушечник доиграл и щелкнул — пленка кончилась, забился хвостик по головке: шлеп, шлеп, шлеп. И в этой тишине я услышал, как позади, из кузова, где коробки с кино, что-то стукнуло.

Один раз.

Там пусто. Там бобины. Там некому стучать.

Я глянул в зеркало.

И в зеркале — на фоне моих же красных габаритов — увидел, как задняя дверца будки медленно, беззвучно отходит в сторону. Сама. А женщина на обочине так и стоит впереди, в свете фар, не шелохнувшись, с поднятой рукой.

Значит, их двое.

Значит, она — чтоб я затормозил.

А он — чтоб я не уехал.

Сзади, из темноты кузова, потянуло мокрой землей и палой листвой. Той самой, которой кюветы по осени засыпает с верхом. Запах — как из могилы, если бы могилы пахли дорогой.

Я вдавил газ.

«Газон» рванул, фигуру смазало сбоку, я даже не понял, задел или нет, — только почувствовал, что она не отскочила, а осталась стоять, будто ее и не было, будто фары прошли насквозь. А сзади, в кузове, по коробкам с «Морозко» и «Белоснежкой», кто-то грузно повалился, и голос — спокойный, вежливый, деревенский — сказал мне в самый затылок, перекрывая ревущий мотор:

— Чего гонишь? Дорога одна. Все равно повернешь.

Большак впереди уходил влево.

За молочной фермой. Туда, где нашли учетчицу.

И я, стискивая руль, с ужасом слушал, как в заглохшем катушечнике под приборкой сам собой, без батареек, снова зашипел и завелся тот же куплет — тихо, под нос, будто подпевал мне кто-то с заднего сиденья:

«...Ты не разберешь, пока не повернешь за поворот».