Профессор сбежал

Кошачья выставка в Крутогорске — это вам не шутки. Это событие. Афиши по всему райцентру, объявление по местному радио между прогнозом погоды и поздравлением с золотой свадьбой, и даже мэр обещал заглянуть, если не будет совещания. Совещание, разумеется, было. Мэр не пришел. А я пришла.

Меня зовут Зинаида Артемовна. Тридцать один год я вбивала в головы крутогорских оболтусов, чем тычинка отличается от пестика, а инфузория-туфелька — от их собственных голов. Теперь я на пенсии, развожу кошек и раз в год выставляю свою рыжую нахалку Мурзю в категории «домашний любимец». Медалей мы не берем. Мурзе, честно говоря, плевать.

Главным гвоздем программы был он. Профессор.

Невский маскарадный кот, голубоглазый, пушистый, размером с небольшой чемодан. Хозяйка его, Алевтина Марковна, возила Профессора по всей области и собрала уже, кажется, больше наград, чем весь наш район за уборочную. Кот сидел в специальной клетке — с бархатной подстилкой, с табличкой, с розеточкой прошлогоднего чемпиона. Сидел и смотрел на нас, простых смертных, с тем выражением, с каким завуч смотрит на опоздавших.

А потом Профессор исчез.

Вот честное слово — я отвернулась налить чаю из термоса (буфет на выставке работал по принципу «чай есть, сахара нет»), а когда обернулась, клетка стояла пустая. Дверца нараспашку. Бархатная подстилка примята. И тишина.

Потом уже — не тишина.

Алевтина Марковна закричала так, что задребезжали стекла в актовом зале Дома культуры. Судья, приезжий эксперт Эдуард Гаврилович — весь такой лощеный, в жилетке, с блокнотом в кожаной обложке, — забегал между рядами, повторяя «этого не может быть, этого просто не может быть». Вахтерша Клавдия крестилась на портрет то ли Мичурина, то ли еще кого — не разберешь, портрет старый. Кто-то опрокинул стул. Кто-то наступил на хвост чьей-то персидской кошке, и та высказала все, что думает.

Бедлам.

Я же стояла с кульком корма и нюхала воздух. Потому что от пустой клетки Профессора отчетливо, нагло, как из аптеки, тянуло валерьянкой.

Теперь смотрите. Клетка запертая — Алевтина Марковна сама на замочек ее закрывала, я видела. Окна в зале на зиму заклеены бумажными полосками крест-накрест, форточка одна и та высоко. Дверь на улицу — только через вахту, а на вахте Клавдия, которая мышь без пропуска не выпустит. Значит, кот не улетел и не испарился. Кот ушел. Ножками. Кто-то ему открыл — и он пошел. А по валерьянке коты идут, как мужики на запах шашлыка: не разбирая дороги.

— Это она! — Алевтина Марковна ткнула пальцем через весь зал. — Она украла! Из зависти!

«Она» — это Маргарита. Рита. Вторая заводчица маскарадных в нашем городе и вечная соперница Алевтины. Рита выставляла свою Клеопатру — кошку красивую, спору нет, но против Профессора она была что мой велосипед против «Волги». Рита стояла бледная, комкала в руках выставочный каталог и лепетала что-то про «да я вообще от клеток отошла».

Ложный след номер один, отметила я про себя.

Потому что был еще и след номер два. Мой собственный внучатый племянник Славик, охламон двадцати лет, которого сестра приставила ко мне «помогать с сумками», а он весь день крутился именно возле дорогих клеток. И я, признаться, знала, что Славик влез в долги — проиграл в каком-то телефоне не то ферму, не то королевство, я в этом не сильна. Мальчик нуждался в деньгах. А породистый кот — это деньги.

В груди у меня что-то нехорошо дернулось, как поплавок, когда клюет не та рыба, которую ждешь.

— Славик, — говорю тихо, отведя его к окну. — Ты возле клеток зачем терся?

— Теть Зин, я снимал! — И тычет мне телефон. — Для этих, для подписчиков. Вон, у меня все записано, я к Профессору даже палец не просунул, он же цапается.

И правда. На видео — ряды клеток, Профессор зевает во всю пасть, розеточка, а внизу время идет. И на этом же видео, если приглядеться, в углу кадра мелькает Рита. Наклоняется к соседней клетке. Что-то ставит. Отходит.

Ага.

Я пошла смотреть на месте. У клетки Профессора, с той стороны, где табличка, на полу — крохотная темная лужица и рядом пузырек. Аптечный, коричневого стекла. Пустой. «Настойка валерианы, 25 мл». Валяется под столом, будто закатился.

Вот вам и разгадка на две трети. Рита, голубушка, никакого кота не крала. Рита сделала гадость поумнее. Она плеснула валерьянки под клетку соперника — расчет простой: одуревший от запаха Профессор во время судейства начнет кататься по полу, орать дурниной и позориться, а строгий Эдуард Гаврилович снизит ему баллы за поведение. Чемпион, который валяется пьяный, — не чемпион. И Клеопатра, глядишь, взяла бы первое место честно-нечестно.

Подлость мелкая, дачная, вполне в Ритином духе. Но кота-то она не уводила.

Тогда где кот?

А кот, дорогие мои, пошел на запах. Дверцу ему открыли — и тут я вспомнила, кто ее открыл. Никто. Замочек на клетке Профессора был из тех декоративных крючков, что держатся на честном слове. Здоровенный котище, ошалев от валерьянки, просто навалился на дверцу изнутри, крючок и соскочил. И потопал искать источник блаженства.

Куда идет кот в незнакомом зале? Туда, где его уже подкармливали. А кто весь день, я видела, совал Профессору то кусочек сосиски, то печенье?

— Клавдия Петровна, — говорю я вахтерше. — А покажите-ка вашу сумку.

Клавдия побагровела:
— Да ты что, Артемовна, обыскивать меня?!

— Не сумку. Корзинку под столом.

Под вахтерским столом у Клавдии стояла старая плетеная корзина, накрытая пуховым платком — она в ней обед носила и, чего греха таить, вязание. Я приподняла платок.

Профессор спал.

Спал сном праведника, разложившись во всю корзину, придавив собой недовязанный носок, и от него за версту разило валерьянкой и Клавдииной колбасой. Он даже не проснулся, когда весь Дом культуры сгрудился поглазеть. Только дернул ухом. Мол, тише вы, смертные.

— Пришел, окаянный, сам, — растерянно сказала Клавдия. — Я и не заметила, спиной сидела. Пригрелся и залег. Я думала, это платок сполз…

Тишину нарушила Алевтина Марковна. Она кинулась к корзине, прижала кота к груди — а он, паразит, недовольно мявкнул, — и разрыдалась от счастья. Профессор в ответ зевнул.

А я повернулась к Рите.

Я ничего не сказала вслух. Просто подняла с пола коричневый пузырек, покачала им на свету и посмотрела на нее поверх очков — тем самым взглядом, которым тридцать один год снимала показания у двоечников, списавших контрольную. Взгляд этот, доложу вам, безотказный. Рита села на стул мимо стула, потом все-таки на стул, и тихо, для всех, сказала:

— Я не думала, что он… убежит. Я думала, он просто перед судьей опозорится.

Эдуард Гаврилович снял очки. Надел. Записал что-то в свою кожаную книжицу — и Клеопатру сняли с конкурса. За, как он выразился, «действия, несовместимые с духом фелинологии». Красиво сказал, надо запомнить.

Профессор, проспавшись, взял-таки первое место. Пошатывался, правда, на подиуме, как дед Мироныч после Дня металлурга, но осанку держал.

Мне дали грамоту. За что — не знаю, в протоколе не значилось, но грамоту дали. Славик снял на телефон, как я эту грамоту получаю, и говорит, у него это самое популярное видео за всю жизнь: «Бабушка распутала кражу кота». Тринадцать тысяч просмотров. Долги, правда, за просмотры не отдают — я ему это популярно объяснила по дороге домой, а заодно и про то, что фермы в телефоне надо строить головой, а не большим пальцем.

Мурзя моя, кстати, никуда не сбегала и никого не разоблачала. Сидела в своей клетке, смотрела на весь этот цирк и, по-моему, единственная из всех сохраняла достоинство. За что и получила дома лишний кусок трески.

Валерьянку я с тех пор в аптеке беру только по одному пузырьку. От греха. Мало ли кто рядом кота выставляет.