Пропавшая «Тула»

Санаторий «Березовая роща» под Тамбовом лечил три вещи: колени, нервы и одиночество. Мне, вообще-то, требовалось только первое. Колено ныло к дождю, как старый профсоюзный активист — по любому поводу.

Путевку дали от бывшей работы. Двадцать восемь лет я просидела главным бухгалтером на маслозаводе, и когда провожали на пенсию, директор сказал речь, в которой три раза назвал меня «нашим золотым фондом» и ни разу — по имени. Валентина Тимофеевна. Запомнить нетрудно, но у людей память избирательная. Как у котов.

Кот тут, кстати, был. Рыжий, наглый, звали Абрикос, и он считал столовую своей вотчиной.

В первый же вечер я поняла, что тихого отдыха не будет. Потому что в «Березовой роще» готовились к Смотру.

Смотр самодеятельности — это вам не концерт. Это война. Три корпуса, три коллектива, и каждый уверен, что именно его частушки войдут в историю. Победителям — автобусная экскурсия в музей мыла и внеочередной компот. Мелочь? Попробуйте отобрать у пенсионера внеочередной компот. Кровь прольется.

Всем этим дирижировал массовик-затейник Геннадий. Мужчина в жилетке с блестками, с голосом, который слышали, кажется, даже в соседнем районе. А главным его оружием был баян. Красный, марки «Тула», единственный исправный инструмент на весь санаторий. Второй, старый, немецкий, хрипел, как курильщик, и на нем давно никто не играл.

И вот за день до смотра «Тула» исчезла.

Пропала.

Утром пришли в актовый зал репетировать — а футляра нет. Стоял в углу за кулисами, у батареи, всю неделю стоял — и нет. Геннадий побелел так, что блестки на жилетке потускнели. «Диверсия!» — крикнул он и сел мимо стула.

Поднялся переполох, какого «Березовая роща» не видела с тех пор, как в позапрошлом году в компот попала оса и укусила завхоза за язык.

Я бы, честное слово, прошла мимо. Мне колено лечить, а не чужие баяны искать. Но так уж вышло, что моя соседка по палате, Роза Марковна, дама с прической-башней и характером участкового терапевта, объявила на весь корпус:

— А Валентина-то у нас бухгалтер! Она любую недостачу нюхом чует!

Спасибо, Роза Марковна. Удружила.

Пришлось нюхать.

Первым делом — сцена. Логика простая: баян тяжелый, в футляре — килограммов десять, если не больше. Далеко такой не унесешь под мышкой, не спрячешь под кофтой. Значит, либо его тащили вдвоем, либо чем-то везли.

Я полезла смотреть под сцену. Не спрашивайте зачем — интуиция бухгалтера велит проверять все темные углы, там обычно и прячется недостача. Под сценой было пыльно, темно и тесно. Я застряла. Плечами — туда, а обратно никак. И в этот самый момент в зал вошла буфетчица Клавдия и увидела торчащие из-под сцены ноги в казенных тапочках.

Визг стоял такой, что Абрикос сбежал из столовой на второй этаж.

Вытащили меня вдвоем с уборщицей. Отряхнули. Достоинство, впрочем, не отряхивается — оно у меня осталось где-то под сценой, вместе с заколкой.

Зато я кое-что заметила. Под сценой, в пыли, — две ровные полосы. Как от колес. Узких, близко посаженных.

Тачка. Садовая тачка.

Вышла во двор. Тачка стояла у клумбы, где ей и положено. Но колесо — правое — было чистое, вымытое. А левое — в засохшей грязи. Кто моет тачке одно колесо? Никто. А вот если ночью катил ее по мокрой дорожке и одно колесо угодило в лужу, а потом второпях обмыл под краном — да не заметил в темноте, что обмыл только одно…

Запахло не баяном. Запахло человеком.

Подозреваемых набралось, как всегда, с избытком.

Первой Роза Марковна назначила буфетчицу Клавдию. У той с Геннадием была давняя вражда: он однажды при всех сказал, что ее компот «жидковат идейно». Клавдия таких вещей не прощает. К тому же ее видели вечером у актового зала.

Я проверила. У бухгалтера привычка — сверять по ведомости. У Клавдии тоже своя ведомость: в тот вечер она проводила инвентаризацию буфета, и накладные подписаны кладовщиком с указанием времени — с восьми до половины одиннадцатого. Баян же, по словам дежурной, стоял на месте еще в десять. Не сходилось. Клавдия отпадала. Жидковата версия — идейно.

Второй была медсестра Люся. У сестринского поста нашли — вы не поверите — пузырек валерьянки, разбитый, и весь коридор пропах мятой. Роза Марковна торжествовала: «Отравительница! Усыпила дежурную!» Люся рыдала. Оказалось, пузырек она уронила сама, когда узнала о пропаже, потому что баян ей одолжил лично Геннадий для романса, и теперь она чувствовала себя виноватой. Валерьянка — ложный след. Пахучий, но пустой.

А вот дальше я стала думать не про то, кто злился, а про то, кому баян мешал.

И вспомнила Эдуарда Аркадьевича.

Сухонький, аккуратный, бывший баянист из районного Дома культуры. Всю неделю он ходил вокруг Геннадия, как кот вокруг сметаны, и намекал, что уж он-то, с его слухом, с его школой, сыграл бы на смотре получше «этого клоуна в жилетке». Геннадий не уступил. Своя «Тула» — своя и слава.

За обедом, в день пропажи, Эдуард Аркадьевич вдруг подобрел. Ел с аппетитом. Шутил. Человек, у которого отняли мечту, так не ест. Так ест человек, который эту мечту тихо прибрал к рукам.

Я приметила еще две вещи.

Первое: его тапочки. Домашние, войлочные, — а подошвы в засохшей грязи. По коридору грязь не наносишь. По ночному двору — запросто.

Второе: ключ. Днем раньше Эдуард Аркадьевич сам вызвался «помочь расставить стулья к смотру» и выпросил у завхоза ключ от кладовки за сценой. Той самой кладовки, куда никто не заглядывает, потому что там пахнет краской и старыми лозунгами.

Оставалось проверить. И тут я влипла второй раз.

Дождавшись тихого часа, я прокралась к его палате — свериться, нет ли грязных следов внутри. Дверь была приоткрыта. Я шагнула, услышала шаги в коридоре, запаниковала и нырнула в шкаф.

Шкаф оказался чужой.

Сидела я в нем, среди чьих-то рубашек, минут десять. Или пять. Или пятнадцать — в темноте время течет по-своему. А когда дверцу открыли, на меня уставился не Эдуард Аркадьевич, а Абрикос, который тоже, оказывается, залез сюда подремать. Два глаза в темноте. Мои нервы это запомнят надолго.

Но кот привел меня куда надо. Он спрыгнул, потрусил по коридору и уселся, мяукая, у двери кладовки за сценой. Скребся. Явно чуял внутри что-то интересное. Мышей там сто лет не водилось.

Я позвала завхоза, Геннадия и, для торжественности, Розу Марковну — куда ж без нее.

Кладовку открыли. И там, за рулоном кумача с надписью «Слава труду», аккуратно укрытая старой шторой, стояла красная «Тула». Целехонькая. Рядом — садовая тачка, на которой ее сюда прикатили. С одним чистым колесом.

Эдуард Аркадьевич не стал отпираться. Долго молчал, а потом сказал тихо, без всякой обиды:

— Я ведь не украсть хотел. Куда мне краденое. Я хотел, чтоб ее просто… не было. День один. Чтоб смотр прошел без баяна, и все поняли: без музыки — никак. А без настоящего музыканта — тем более. Глупость, конечно.

Глупость. Но человеческая.

Баян вернули на сцену. Смотр состоялся. И — тут ирония судьбы — Геннадий, расчувствовавшись, позвал Эдуарда Аркадьевича сыграть дуэтом. Один вел, другой подхватывал. Зал плакал. Абрикос спал на первом ряду, на самом мягком месте — на коленях у Розы Марковны, которая всем рассказывала, что раскрыла дело лично.

Пусть рассказывает. Мне не жалко.

А колено, между прочим, за ту неделю прошло. То ли грязевые ванны помогли, то ли беготня по кладовкам. Врачи говорят — процедуры. Я-то знаю: движение лечит лучше всякой процедуры. Особенно движение к чужому шкафу, в тихий час, на цыпочках.

Только Абрикосу не рассказывайте. Он и так слишком много знает.