Проверок на сегодня нет

Газ не воняет. Это только кажется, что воняет; на самом деле он пустой, немой, как вода. Запах добавляют отдельно — специальное вещество, тухлый такой дух, чтоб человек спохватился. Без него травились бы во сне и даже не ворочались. Вот и вся моя наука за шесть лет на ноль-четыре: я про тихую смерть знаю больше, чем участковый врач из поликлиники напротив.

Дежурка у нас в полуподвале, на Пресне. Окно вровень с землей. Зимой в это окно видно только валенки да снег, снег да валенки.

Стол. Коммутатор с гнездами, где торчат штекеры на шнурах. Эмалированная кружка — чай с тремя кусками, я сладкоежка, что уж тут скрывать. Жестянка из-под монпансье, только в ней давно не леденцы, а скрепки и запасной карандаш. Пачка «Беломора». Журнал заявок, от руки разлинованный: время, адрес, фамилия, суть. И приемник на полке — старый «Рекорд», шипит, греется долго, но ловит.

В ту ночь — с субботы на воскресенье, самый конец декабря — приемник играл то, что тогда играла вся Москва.

«Говорят, не повезет, если черный кот дорогу перейдет...»

Я подпевала под нос и грела ладони о кружку. Хорошо. Тихо. Снег валит — значит, звонков не будет; мороз людей по квартирам держит, а дома они, если запахнет, сами учуют и форточку дернут.

Первая странность пришла в начале двенадцатого.

Женский голос, немолодой, настороженный. «Скажите, а у вас, в газовой, ночью проверки бывают?» Я говорю: нет, гражданочка, проверки днем, по записи, через домоуправление, с предупреждением. «Ну вот и я думаю», — выдохнула она с таким облегчением, будто я ей зуб вылечила. Приходил, говорит, человек. В сером пальто, с портфелем. Сказал — Мосгаз, проверка колонки, в доме, мол, была авария. Она не открыла: муж заказал намертво — чужим ночью не открывать, хоть он тебе архангел Гавриил. Я записала адрес. Так, на всякий. Привычка.

Второй звонок — минут через двадцать. Другой конец участка, через три квартала. Тот же серый, тот же портфель, то же слово в слово: авария в доме, надо проверить. Открыли ему? Нет, слава богу, сын дома был, взрослый.

Я пролистала журнал назад. Весь вечер. Весь день.

Пусто.

Никаких аварий. Ни одной заявки по тем домам. И проверок на сегодня не назначено — ни одной, ни по какому адресу, я бы знала, их через меня проводят. А кто-то ходит по ночной Пресне с портфелем и говорит людям про аварию, которой нет.

Под ребрами стало холодно и мокро, как будто туда льдинку сунули.

Я позвонила в аварийную бригаду — своим, с машиной. Длинные. Длинные. Трубку снял Пашка, злой: они за рекой, настоящая утечка в бараке, колонка травит, там сидеть до утра. «Чего тебе?» Я говорю — тут человек по квартирам, назвался нашими. Пашка помолчал. «Так в милицию звони». Я позвонила. Дежурный записал сонно, обещал направить, когда освободится наряд. Наряд, он всегда освобождается когда.

А приемник все крутил свое, про невезучего кота, и мне стало муторно от этой песенки, будто она не про кота.

Третий звонок.

Детский.

Мальчик, лет девяти, может восемь. Шептал в трубку — не плакал, а именно шептал, как шепчут, когда боятся, что услышат за дверью. «Тетенька, а это газовая?» Газовая, маленький, газовая. «А мама на смене, на фабрике, до утра, и бабушка умерла весной, и я один». Я говорю: ты не бойся, ты мне скажи, что случилось. «Дяденька за дверью. Говорит, из Мосгаза. Говорит, на площадке газом пахнет, надо срочно, а то взорвется, и чтоб я открыл». Я спрашиваю — пахнет? «Не-а. Ничем не пахнет».

Ничем не пахнет.

Я вцепилась в трубку обеими руками. Говорю медленно, каждое слово как гвоздь вбиваю: не. открывай. ни за что. даже если скажет, что я велела. Какой адрес, солнышко, скажи адрес. Он начал: улица, дом... и запнулся, зашептал еще тише: «Он добрый. Он мне в щелку конфету просунул. И говорит — открой, я тебе еще дам, у меня целый...»

Гудки.

Короткие, злые гудки.

Я набирала этот номер — потом, уже по определенному, по станции вызнала, — набирала, наверное, минут пять. Или десять. Или три, кто их считал, эти минуты, когда внутри все воет. Сначала занято. Потом длинные. Длинные-длинные-длинные в пустоту, в темный чей-то коридор, где на вешалке висит чужое детское пальтишко, а у двери стоит серый человек с портфелем и ждет, пока щелкнет замок.

Никто не снял.

Песня как раз кончалась. Диктор что-то бодро объявил, а у меня в голове стучала последняя строчка, тупо, как капель:

«...а пока наоборот — только черному коту и не везет».

Милиция приехала на тот адрес под утро. Что там было, мне не сказали; у нас свое ведомство, у них свое, а про такое вообще помалкивают — газеты в тот год про это ни строчки. Но я поняла по лицу Пашки, когда он вернулся. Он не стал ничего спрашивать. Налил мне из своей фляги, хотя знает — я не пью.

Серого так и не нашли той зимой. Он еще походил по городу. По другим районам, по другим подъездам, все с тем же портфелем, все с тем же словом в дверную щель.

А вот теперь — слушайте. Это я к чему.

Прошлой ночью, под утро уже, я сидела, как всегда, над журналом. Снег. Тишина. И вдруг — в мое подвальное окно, то самое, где только валенки видно, — тихий стук. Костяшкой. Внизу, у самой земли, где и человеку-то не встать, разве что присесть на корточки.

И голос. Спокойный такой, вежливый.

«Проверка газа. Откройте».

А у меня на сегодня — я глянула в журнал, хотя и так знаю, — у меня на сегодня никаких проверок не назначено.