Пятая дорожка

Бассейн пах хлоркой даже ночью. Особенно ночью.

Виктор пришел сюда сторожем в октябре — после того как на заводе «под сокращение» попали все, кому за пятьдесят пять. Работа непыльная. Обход в одиннадцать, обход в два, обход в пять. Между обходами — чай, кроссворд, старенький транзистор с одной ловящейся станцией. Красота, если честно.

«Волна» была построена в шестьдесят каком-то году, для заводских. Кафель местами отвалился, обнажив серую основу; вышку для прыжков заварили еще при Союзе — поговаривали, кто-то сорвался, но кто и когда, теперь уже никто толком не помнил, а спросить было не у кого. Вода в большой чаше на ночь не сливалась. Стояла зеленоватая, подсвеченная снизу двумя дежурными лампами, и от нее поднимался пар — тонкий, ленивый, будто чаша дышала.

Первую неделю все было тихо.

На второй он услышал плеск.

Шел третий час ночи, Виктор как раз двигался по галерее над чашей — там гулко, каждый шаг отдается под сводами, — и вдруг снизу, из воды: шлеп… шлеп… шлеп. Ровные, размеренные. Так плывут кролем, когда рука входит в воду и выгребает — тот самый звук, ни с чем не спутаешь. Он застыл. Перегнулся через перила.

Вода была пустая. Гладкая, черно-зеленая, только по поверхности расходились круги. Медленные. От середины пятой дорожки к бортику.

Круги. Без того, кто их сделал.

«Трубы», — сказал себе Виктор вслух, потому что от собственного голоса под сводами стало чуть легче. И правда — старое здание, отопление гоняет воду, где-то в стене клапан, вот и булькает. Он даже нашел этот клапан утром, показал сменщику. Сменщик кивнул: бывает.

Но круги-то шли поперек дорожек. От трубы так не пойдет.

Вторую деталь он заметил через несколько ночей. Возвращаясь с обхода, у самой чаши, на кафельном бортике — мокрые следы. Босые. Взрослая нога, может, подростковая, отпечаталась четко: пятка, свод, пять пальцев. Следы вели от воды. К скамейке у стены. И там обрывались.

Обратных не было.

Виктор постоял, посветил фонариком. Пощупал — вода, обычная вода, пахнет хлоркой. Мальчишки, решил он. Лазают через забор искупаться, а как я иду — прыг в воду и затаились под бортиком, в мертвой зоне, где мне не видно. Пацаны. Он даже обрадовался этому объяснению — так обрадовался, что весь следующий день проверял забор. Заварил дыру в сетке со стороны гаражей. Повесил еще один замок.

Следы появились и на следующую ночь. Такие же. От воды — к скамейке — и все.

На скамейке кто-то сидел. Мокрый. Точнее — на скамейке было мокрое пятно, темное, в форме человека, будто кто-то только что встал и ушел, а спросить куда — некого.

Вот тогда Виктор впервые за много лет закурил в помещении.

На стене в вестибюле висели фотографии. Старые, в рамках под пыльным стеклом: заводская команда по плаванию, разряды, грамоты, гордость шестидесятых-семидесятых. Он проходил мимо них сто раз и ни разу не смотрел. А тут — присмотрелся.

Мальчишки в узких плавках, худые, стриженые, стоят в ряд у той самой чаши. Внизу подпись выцветшими чернилами: «Секция плавания, 1974 г.». Тренер в центре. И мальчик крайний слева — улыбается, щербатый, счастливый. Через все фото, поперек, кто-то давным-давно провел карандашом линию, отделив его от остальных. Просто черточка. Будто вычеркнули.

Виктор смотрел на снимок долго. Минут пять. Или десять — кто там считал. Лицо мальчишки казалось знакомым, но так казалось про любое старое лицо на любой старой карточке, и он себя одернул.

Утром спросил у уборщицы, тетки Гали, которая работала тут еще «при том директоре».

— А, — сказала тетка Галя и как-то сразу потухла. — Это ж семьдесят четвертый. Тогда мальчонка утоп. Витька Соловьев. На тренировке, при всех. Судорога, что ли. Пятая дорожка ему всегда доставалась, крайняя. Он и любил ее — говорил, у стенки плыть спокойнее.

Виктора зовут Виктор. Соловьев — девичья фамилия его матери. Он родился в семьдесят четвертом, в ноябре. Совпадение, конечно. Витьками полстраны, Соловьевых — вагон. Он это себе повторил раз десять по дороге домой и почти поверил.

Почти.

Последнюю ночь он запомнил до мелочей. Пять утра, последний обход. Он спустился к самой воде — раньше не решался, а тут пошел, будто кто вел. Пар над чашей. Тишина. И над пятой дорожкой — вода. Он опустил руку.

Вся чаша ледяная, зимняя, аж пальцы сводит.

А на пятой дорожке, у бортика, где всегда мокрые следы, вода была теплая. Живая. Как парное молоко. Как будто минуту назад тут кто-то грелся, а потом устал ждать и ушел в глубину.

Виктор уволился на той же неделе. Сказал — по здоровью, ноги.

Про следы он никому не говорил, и про воду не говорил. Только одно не давало покоя, одно засело под ребрами и осталось там навсегда: мокрые следы на бортике всегда вели от воды к скамейке. Всегда только в одну сторону.

Значит, обратно кто-то так и не вышел.