Ректор, который в 1936-м сказал фашистам в лицо то, на что не решился больше никто

12 октября 1936 года актовый зал университета Саламанки. Полторы тысячи человек. Портрет Франко на стене, чёрные рубашки фалангистов в первых рядах, и старик семидесяти двух лет с университетской цепью на шее, который сейчас скажет фразу, за которую его чуть не разорвут на месте.

Он скажет её и останется ректором ещё ровно на десять минут.

Это Мигель де Унамуно. Сегодня ему бы исполнилось 162 года — родился 29 сентября 1864-го в Бильбао, в семье, где отец умер, когда мальчику было шесть, и где, видимо, с этого момента вся его философия и выросла: из страха, что смерть — не метафора, а вполне конкретная вещь, которая приходит за конкретными людьми. Спойлер: он с этим страхом так и не договорился. Написал об этом книгу. Потом ещё одну. Потом роман, где герой пытается покончить с собой, приходит к автору за разрешением — и получает отказ.

Да, именно так. В «Тумане» (Niebla, 1914) персонаж по имени Аугусто Перес узнаёт, что он не человек, а литературный герой, и едет разбираться с этим фактом лично к Унамуно — то есть к персонажу по имени «дон Мигель де Унамуно», который сидит в романе и пишет этот самый роман. Аугусто требует не убивать его. Унамуно отвечает, что уже всё решено, черновик закончен, извини. Тогда Аугусто выдаёт монолог о том, что он, вообще-то, реальнее своего создателя: он не умрёт, пока книгу читают, а вот автор — смертен, и очень даже. Борхес прочитает это через двадцать лет и будет строить на этом приёме половину карьеры. Пиранделло получит Нобеля за похожую идею с персонажами, ищущими автора. Набоков будет играть в те же игры с читателем. Унамуно сделал это первым — и, что характерно, никто толком не признал приоритет, потому что жанр он назвал странным словом «нивола», лишь бы критики отвязались с претензиями «это не роман».

Почему нивола? Потому что критики стали ему говорить: батенька, это не роман, тут нет описаний природы, диалоги рваные, композиция хромает. Унамуно на это плюнул — буквально написал предисловие, где объявил: раз вам не нравится слово «роман», нате вам новое, я его придумал, вопросы закрыты. Приём хамский, гениальный и абсолютно рабочий: критики заткнулись, термин прижился в испанистике до сих пор.

Тишина.

Дальше — тяжелее. «Трагическое чувство жизни» (1913) — не роман, не эссе, а нечто среднее, где Унамуно методично разбирает единственный вопрос, который его на самом деле волнует: хочет ли человек жить вечно, и если да — то зачем ему тогда разум, который прямым текстом говорит, что бессмертия нет. Это конфликт «сердца» и «головы», доведённый до предела, без утешительных выводов в духе «а давайте верить». Кьеркегор писал похожее на полвека раньше, но Унамуно не философствует из кабинета — он рвёт читателя на части вместе с собой, и в этом разница между трактатом и криком.

А «Авель Санчес» (1917) — это вообще отдельная история про зависть, написанная так, будто автор сам всю жизнь кому-то завидовал и наконец решил выговориться. Библейский сюжет про Каина и Авеля, перенесённый в современную Испанию: Хоакин Монегро с детства живёт рядом с удачливым, обаятельным, всеми любимым Авелем — и медленно, страница за страницей, сгнивает изнутри от зависти, которую сам же презирает и не может остановить. Это, пожалуй, лучший портрет зависти во всей испанской литературе XX века. Читать неприятно. В этом и смысл.

Короче: человек умел злить людей.

В 1924-м диктатура Примо де Риверы отправила Унамуно в ссылку на Фуэртевентуру — за критику короля Альфонсо XIII, которого он публично называл, мягко говоря, некомпетентным. Унамуно сбежал оттуда во Францию, прожил там шесть лет в добровольном изгнании, вернулся уже при Республике, снова стал ректором Саламанки — и снова умудрился поссориться со всеми подряд, включая новых республиканских союзников. Человек, у которого получалось быть неудобным при любой власти. Редкий, между прочим, талант.

А потом случился октябрь 1936-го. Тот самый зал. Генерал Мильян-Астрай, основатель Иностранного легиона, человек с одной рукой и одним глазом, произносит речь о врагах Испании, а его сторонники выкрикивают лозунг «Да здравствует смерть!» и «Смерть интеллигенции!» — буквально это, без метафор. Унамуно, семидесятидвухлетний старик, встаёт и говорит примерно следующее: вы победите, потому что у вас грубая сила, но не убедите, потому что для убеждения нужны доводы, а доводов, которых вам не хватает, вам не хватает как раз в борьбе. Мильян-Астрай кричит в ответ: «Смерть интеллектуалам! Да здравствует смерть!» Зал взрывается. Жену генерала Франко — да, там была и она — приходится буквально выводить Унамуно из зала под руку, чтобы толпа не разорвала старика на месте.

Через несколько дней его снимают с поста ректора. Помещают под домашний арест. Больше он публично не выступит никогда.

31 декабря 1936-го Унамуно умирает у себя дома в Саламанке — по одним данным, от сердечного приступа, по другим, от того, что просто сломался человек, который всю жизнь спорил со смертью и наконец проиграл этот спор буднично, у камина, без свидетелей и без последней эффектной фразы.

Вот что странно: испанская литература XX века вся стоит на плечах этого неуживчивого баска. Без «нивол» Унамуно не было бы того метароманного трюка, которым потом играли Борхес, Пиранделло, отчасти Кортасар. Без его «трагического чувства жизни» испанский экзистенциализм рос бы совсем в другую сторону — если бы вообще рос. А фраза про «победите, но не убедите» до сих пор всплывает в испанских газетах каждый раз, когда очередная власть путает силу с правотой. 162 года — не круглая дата. Но, честно говоря, у Унамуно с круглыми датами вообще не сложилось: он всю жизнь предпочитал неудобные вопросы удобным ответам.