Самокат, или Как я на старости лет в гонщики выбился

Есть люди, которые берут напрокат самокат, чтоб доехать. А я, братцы мои, по гордыне своей взял его, чтоб на меня во дворе поглядели как на современного человека. Разница вроде пустячная. А через нее я один вечер прокатился орлом, полдвора себе в зрители записал — а под конец сам, в третьем часу ночи, пешком катил ту казенную технику за версту. И платил за это удовольствие поминутно.

Но по порядку.

Стоят у нас во дворе эти самокаты. Рядком. Оранжевые, с зеленым глазком, к столбику пристегнутые — будто лошади у коновязи, только железные. И молодежь на них шмыгает туда-сюда, с гулянки на гулянку, и никакого им уважения ни к возрасту, ни к дороге, ни к чему.

Я сперва на них глядел с осуждением. Как всякий солидный человек.

А потом — загордился.

Сидим мы, значит, на лавке. Я, да сосед Аникин, да Тамара Николаевна с третьего этажа. И Аникин, поганец, возьми да скажи: «Что, Пал Егорыч, отстал ты от жизни. Внуки твои по всему городу на самокатах летают, а ты все пешедралом, как при царе Горохе». И хихикнул. У него смешок такой — противный, будто чайник закипает.

Вот через тот смешок все и вышло.

«Отстал?» — говорю. И встал. Подхожу к оранжевому этому коню, прикладываю телефон к глазку — а как прикладывать-то, я подсмотрел заранее, у меня внук Костик приложение еще на той неделе завел, для солидности, — и оно мне: пи-и-ип. Разблокировано. Залог, говорит, две тыщи заморожено. Ну заморожено и заморожено, деньги-то мои никуда не денутся, думаю. Наивный человек.

Встал я на него. Обеими ногами. Держусь за руль, как за поручень в трамвае. И — поехал.

Поехал, братцы!

Вы бы видели тот двор в ту минуту. Аникин рот раскрыл. Тамара Николаевна руками всплеснула: «Ой, Пал Егорыч, убьетесь!» А я ей эдак через плечо, барином: «Не извольте беспокоиться». И — по кругу. Мимо песочницы, мимо мусорных баков, мимо самого Аникина — да с ветерком, да чтоб его смешок этот ветром сдуло.

Ветер в ушах. Полы куртки хлопают. Я — орел. Я — не Пал Егорыч с лавки, я — гонщик, покоритель, современная, можно сказать, единица.

И тут бы мне сойти. На самой славе. У любого триумфа, братцы, есть такая точка, где надо соскочить — да только гордый человек ее всегда прозевает.

Прозевал и я.

Понесло меня со двора. За арку, на улицу, а там под горку — и эта оранжевая бестия сама разгоняется, я уж и не рулю, я держусь. Промелькнул «Пятерочный», промелькнула аптека, промелькнул незнакомый какой-то сквер. Куда еду — не знаю. Зачем — тем более.

Остановился только у реки. Ноги дрожат. Тишина. Стою я один на набережной, за версту от дома, темень, фонари редкие, и подо мной остывает казенный конь.

Ну, думаю, приехали. Теперь домой. Слезаю, тычу в телефон: «Завершить поездку».

А оно мне — красным: «Парковка вне зоны. Завершение недоступно. Доедьте до ближайшей зоны — 1,8 км».

Братцы мои. Я, может, за всю жизнь столько не пугался. Потому как внизу, мелкими буквами, было прибавлено: «Тариф продолжает начисляться. 7 рублей в минуту».

Семь рублей. В минуту. А я стою.

Сел я обратно — а конь-то и не едет. Батарея, глазок уже не зеленый, а желтый, тусклый, как у больного кота. Издох мой рысак. И повез я его назад — пешком. Под ручку. Держу за руль и качу эти полторы тыщи метров в горку, а счетчик — тикает. Семь рублей. Еще семь. И еще.

Иду и считаю. Каждый столб — рубль. Каждый светофор — три. Идет мимо парочка молодая, оглядывается: дед в ночи катит дохлый самокат и губами шевелит. Думают — чокнутый. А я не чокнутый. Я арифметикой занят.

До зоны той я дополз в третьем часу. Ткнул в телефон — завершилось наконец. И высветило мне итог, за всю мою славу, за весь мой полет орлиный: четыреста двенадцать рублей. Плюс, извольте, штраф за парковку в неположенном — еще триста.

Семьсот двенадцать рублей за то, чтоб Аникин рот раскрыл.

А наутро — самое-то. Выхожу во двор, а там уж все все знают. Двор — он телеграфа быстрее. Тамара Николаевна, оказывается, за мной в окно следила да отбой пропустила, а как я к утру пешком приплелся — весь дом в курсе.

Сидит Аникин на лавке. И не хихикает даже. Хуже.

«Ну как, Пал Егорыч, — говорит ласково, — накатался? Молодежь-то, она на них по десять минут ездит. А ты, я гляжу, до самой реки. Основательно. По-хозяйски».

И вздохнул. Уважительно так.

Вот и весь мой спорт. С тех пор хожу пешком. Медленно. Зато, братцы, бесплатно — и, что дороже всего, без счетчика.