Сапожник без прочности

Гвоздь упал.

Обычный сапожный, четверка, я их беру коробками, потому что теряю пачками. Наклонился за ним — а в будке у меня три с половиной квадрата, наклониться это целая спецоперация: коленом в стеллаж, локтем в лампу. Лампа качнулась, тень от чугунной лапы поехала по стене, как маятник. Нащупал. Поднял.

А пола под табуретом уже не было.

Меня зовут Ринат. Сорок один год, подземный переход в Черниковке, вывеска «РЕМОНТ ОБУВИ. ИЗГОТОВЛЕНИЕ КЛЮЧЕЙ» — краска на «Ю» облупилась еще при Медведеве, получалось «КЛ ЧЕЙ», и мужики с рынка ржали, что я делаю ключи для клуш. Двадцать два года стажа. Жена ушла в двенадцатом, сын звонит по субботам, разговор идет четыре минуты, из них две — про погоду. Вот, собственно, и вся биография до момента, когда подо мной кончился бетон.

Падал я недолго. Секунды три, может, четыре — успел подумать только одно, и, честно говоря, стыдное: «фартук новый».

Приземлился в соль.

Белое до горизонта, хрусткое, как наст в марте, только сухое и злое; я въехал в него плечом и щекой, и щеку сразу защипало, будто ее натерли крупной пищевой. Молоток остался в руке. Хороший молоток, отцовский, с обмоткой из синей изоленты. Телефон в кармане показал девять процентов и ни одной палки, и больше он мне ничего в жизни не показал.

А потом в воздухе — прямо в воздухе, у меня перед носом, — проявились буквы.

[Вы вошли в Таблицу.
Уровень 1. Тело 5. Руки 6. Голова 5.
Прочность тела: 100/100.
Свободных навыков: 0.]

Руки шесть. Ну спасибо. У меня руки — это единственное, что вообще шесть; все остальное давно четверка с минусом.

Город назывался Соленый Пал и стоял на тракте километрах в семи. Дома низкие, из соляного кирпича, серо-розовые, будто их лепили из подтаявшего рафинада. Пахло дымом и рассолом. Я шел, глотал слюну, и над каждой встречной вещью висели цифры — над телегой, над чьей-то шапкой, над воротным столбом. Прочность 34/50. Прочность 8/20. Прочность 71/71.

У стражника при воротах над правым сапогом стояло 1/60.

Сапог был живой еще, ну то есть его можно было спасти — подошва отходила от союзки, шов разошелся пальца на три, дратва перегнила. Я стоял и пялился на этот шов, как алкаш на витрину, и меня натурально ломало. Двадцать два года условного рефлекса.

— Чего смотришь, — сказал стражник устало.
— Разваливается.
— Ну да. Завтра рассыплется. — Он пожал плечами. — Ключник в Пал приезжает в третий день. Или в четвертый.

Вот тут я и понял первое правило этого мира, хотя формулировать его научился позже.

Здесь ничего не чинят.

Здесь вещи имеют Прочность, и Прочность только убывает; когда она доходит до нуля, вещь осыпается солью, красиво, тихо, буквально за пару вдохов. А поднять ее обратно может Ключник — человек из Гильдии, у которого есть Ключ: штука вроде латунного наперстка с прорезями. Один поворот — и сапог как новый. Стоит поворот как три овцы. Три овцы, Карл, за то, что я делаю за двадцать минут шилом и варом.

Первый сапог я починил вечером того же дня, в трактире «Ковш», хозяйке Мере, вдове с руками грузчика и голосом, которым можно колоть орехи. Взял с нее миску похлебки. Она отдала обувку с таким лицом, будто я вызвался полечить ее покойного мужа.

Шило нашлось. Дратву ссучил из конопляной веревки, вар сварил из смолы, жира и золы, стежок в стежок, косой ряд, как учил Фарит-абы в девяносто шестом; подметку выкроил из старого ременного гужа. Полчаса. Мера смотрела молча.

Когда я стянул последний узел, над сапогом дрогнули цифры.

0/40 → 27/40.

Мера села мимо лавки.

[Действие вне Таблицы.
Присвоен навык: Ремонт (1).
Навык не зарегистрирован. Гильдия уведомлена.]

«Гильдия уведомлена». Как пуш от банка, только хуже.

Вертен приехал через день. Оценщик Гильдии Ключей: серый плащ, перчатки из тонкой кожи, вежливость такая гладкая, что об нее можно порезаться. Сел напротив, снял одну перчатку — я успел заметить, что ногти у него в черных полосках, как у человека, который тоже когда-то работал руками, и почему-то это напугало сильнее всего остального.

— Шестьдесят Гильдии, сорок вам, — сказал он. — Навык мы зарегистрируем. Вы поселитесь в Столе, у вас будет ученик. Хороший ученик, вы сами выберете.
— А если нет?
— А если нет, — Вертен надел перчатку обратно, — то незарегистрированный навык списывает износ с исполнителя. Не с вещи. С вас.

Я тогда не понял. Понял через шесть дней, ночью, когда чинил сороковую пару.

Ладно, по порядку.

Артель солевых ходоков. Сорок человек, старшина Кушт — мужик с обожженным лицом, из тех, кто говорит раз в час, зато по делу. Они ходят на Дальнее поле за «цветом» — это розовая соль, тонкая, дорогая, идет на юг за настоящие деньги. Ходят в промежутке между дыханиями: раз в двенадцать дней сухое озеро выпотевает рассол, и рассол этот жрет кожу. Все, что ниже Прочности десять, растворяется за версту. Босая нога держится метров триста. Дальше — я видел потом, лучше бы не видел.

Пришли они ко мне за день до выхода, потому что Ключник в этот раз заломил вчетверо. Совпадение? Ага. У Вертена, знаете ли, тоже есть свои методы работы с рынком.

Сорок пар. Я разложил их на полу трактира в четыре ряда и пошел вдоль, как принимал заказы двадцать два года: подошва, союзка, задник, шов.

Средняя прочность — четыре.

Средняя, понимаете? У шестерых пар не было задников вообще.

— Не успеешь, — сказал Кушт.
— Один — не успею.

И дальше была ночь, которую я до сих пор вижу, когда закрываю глаза.

Первое: инвентаризация. Шесть худших пар — в утиль, на латки и на ремни. Кушт зубами скрипнул, но отдал. Люди почему-то легче отдают шестерых, когда им объясняют, что иначе не дойдут тридцать четверо; арифметика — жестокая штука, но честная.

Второе: конвейер. Трое парней — на распорку и на пробивку дырок, две женщины — варить вар и резать полосы, я — на шов и на подметку. Никто из них в жизни не держал шило. Через час держали. Через два — работали быстрее, чем я в первый свой год.

Третье, и это то, чем я, если честно, горжусь больше всего: галоши.

Просто мешковина, дважды просмоленная, скроенная чехлом поверх сапога, с завязкой под коленом. Дешево, уродливо, держит рассол ровно на переход. У них тут не было понятия «поверх». Они на вещь молились как на данность — Прочность спущена, значит, судьба.

Четвертое: портянки. Я показал, как наматывать. Мера ржала полтора часа. К утру наматывали все.

[Ремонт (1) → Ремонт (4).
Новый навык: Артельный лад (1) — обучение простому делу ускорено.]

А в третьем часу ночи, когда я поставил двадцать вторую подметку, пришло другое окно.

[Внимание. Навык не зарегистрирован.
Износ списывается с исполнителя.
Прочность тела: 91/100 → 74/100.]

Пальцы к рассвету стали чужие. Такие, знаете, деревянные, как после мороза, когда отогреваешь и не чувствуешь, где кончается кожа. Я сжимал и разжимал кулак и думал: ну и ладно. Ну, отдам десять лет. У меня их все равно некому предъявлять по субботам, кроме телефона на девяти процентах.

Вышли в серости.

Дыхание началось раньше срока — часа на три, и это никто не мог предугадать, озеро вообще-то не обязано никому ничего. Рассол выступил, как пот на лбу больного, и пошел поверху тонкой пленкой, и в этой пленке отражалось небо, и было это, черт побери, красиво.

Мы шли шесть часов. Чехлы держали. Люди молчали и наматывали новые портянки на привалах, а я хромал в хвосте и слушал, как хрустит соль.

Тайшу мы не уберегли.

Мальчишка, лет девятнадцать, снял чехол на привале — жало ему, чесалось; надел криво, порвал по шву, а сказать постеснялся. Триста метров. Мы несли его на волокуше из двух копий и трех поясов, и он сначала орал, а потом перестал, и вот это «перестал» было хуже. Ногу ему отняли ниже колена в Палу, на рассвете, тесаком, который я за час до того наточил своими руками.

Тридцать девять из сорока. По местным меркам — небывалая удача. По моим — я до сих пор просыпаюсь и вижу тот кривой шов на чехле, который сам же и проверял. Не проверил. Или проверил, но глазами, а не руками.

Цена, короче, была. Всегда есть.

Вертен ждал у ворот с бумагой, где красивым почерком было записано, что незарегистрированный мастер подлежит. Чему подлежит — дочитать он не успел, потому что за моей спиной стояла артель, и Кушт сказал ровно одну фразу, а Мера добавила три, из которых две я не понял, но интонация была ясная.

Вертен свернул бумагу.

— Вы даже не догадываетесь, что вы вскрыли, — сказал он мне тихо, без злобы, почти жалея. — Ремонта нет в Таблице не потому, что его забыли. Его убрали. Подумайте на досуге, кому невыгодно, чтобы вещи жили долго.

И уехал.

Мастерскую мне дали в бывшей солеварне, у восточной стены. Я написал углем на доске: «РЕМОНТ. ВСЯКОГО». Красиво не вышло, буква «В» съехала — ну и пусть, у меня и на Черниковке съезжала.

Прочность тела: 74/100. Держится. Руки к вечеру немеют, зато утром работают.

Тайша сидит у меня подмастерьем, шьет лучше меня, и я потихоньку вожусь с одной штукой — деревяшка, кожа, ременная тяга, ничего волшебного. Он пока не знает, для чего. Точнее, знает, но мы оба делаем вид.

А вчера пришел человек.

Не Вертен — выше; такие не разговаривают, такие кладут. Он и положил: на верстак, между шилом и жестянкой с гвоздями, лег латунный наперсток с прорезями. Треснувший поперек.

Ключ.

[Объект: Ключ Таблицы.
Прочность 0/1.
Ремонт невозможен.
Продолжить? Да / Нет]

За окном шуршало озеро. Я подвинул лампу, сел поудобнее — колено в стеллаж, локоть в лампу, все как дома.

И взял шило.