Секундная стрелка, или Как я завел чужой город

Часы не ломаются.

Это Аркадий Пшеничный — для рынка просто Аркаша, хотя ему пятьдесят два — усвоил за тридцать один год работы в будке «Ремонт часов» на Центральном рынке города Пензы. Часы не ломаются. Они устают. Забиваются пылью, густеет старая смазка, где-то садится пружина — и механизм встает. Не назло. Просто ждет человека, который не поленится взять лупу, вкрутить ее в глазницу и послушать.

Люди этого не понимают. Приносят «мертвые» бабушкины ходики и смотрят как на воскресителя.

А тут и воскрешать нечего. Почистил, капнул масла с иголочки, тронул баланс — тик. Тик-так. Живой.

В тот вторник рынок закрыли на реконструкцию. Насовсем, если честно, — под будущий торговый центр со стекляшками и фудкортом, где Аркашиной фанерной будке места не предусмотрено ни на одном чертеже. Он собрал инструмент в старый чемоданчик — отвертки тоньше спички, пинцеты, лупы, баночки с маслом, — вышел, запер дверь на висячий замок и в последний раз повернул ключ.

Замок висел на петлях, которые рабочие уже свинтили. То есть дверь была сама по себе, замок сам по себе, а Аркаша поворачивал ключ просто по привычке. По ритуалу. Тридцать один год ведь.

Ключ повернулся с щелчком.

А дверь открылась.

Не назад, в разгромленный ряд с ободранными прилавками. А вперед — в звон.

Вот именно, в звон. Первое, что накрыло Аркадия в новом месте, — это звук. Как будто он влез внутрь огромного будильника: отовсюду щелкало, тикало, скрежетало, где-то с натугой проворачивалось что-то размером с автобус. Он стоял на площади, вымощенной медными плитами, стертыми до блеска, а над ним висела башня.

Башня-часы. Только без стрелок.

Вместо циферблата — черный провал, откуда торчали оборванные шестерни, каждая с колесо от «Камаза». Одна еще дергалась. Раз в минуту — рывок, лязг, замирание. Как сердце, которое вот-вот.

— Ну здравствуй, — сказал Аркадий башне. Голос у него сел. — Что, встала?

Башня не ответила. Зато ответили люди.

Их набежало десятка два — в серых балахонах, перепоясанных цепочками от карманных часов, только цепочки эти были толщиной в палец. У каждого на груди — циферблат вместо пуговицы. И все они смотрели на Аркашу так, будто он вылез не из фанерной двери, а прямо из чрева их треклятой башни.

— Заводчик, — прошелестел самый старый. Борода лопатой, глаза как у голодной собаки. — Наконец-то. Ход встал. Город умирает.

Аркадий хотел объяснить, что он не заводчик, а часовщик, что это, вообще-то, разные вещи, и что вообще ему бы домой, у него кот некормленый. Но старик уже тащил его за рукав.

Город назывался Циферблат.

Это Аркаша выяснил по дороге, пока его вели переулками, где стены дышали паром, а под ногами в решетках проворачивались валы. Тут все держалось на Ходе — на Большом Механизме внутри башни. Ход отмерял время, и время в Циферблате было не абстракцией из учебника, а вещью. Ресурсом. Его качали по трубам, как воду. Богатые «жили быстро» — успевали за день втрое; беднота на окраинах «стояла», старилась медленно, но и не жила почти. А посередине — Гильдия Заводчиков, которая держала ключи.

И вот Ход встал. Три дня как. Стрелки на башне осыпались, шестерни клинит, а без времени город начал… гнить. Не в смысле плесени. В смысле — вчерашний хлеб не черствел, но и новый не пекся. Раны не заживали и не гноились — просто зияли. Родившийся третьего дня младенец так и не сделал первый вдох. Висел между.

— Жуть какая, — искренне сказал Аркадий.

— Заводи, — сказал старик. Его звали Пружин. Верховный Заводчик. — Иначе нам всем — конец. И тебе первому.

Его втолкнули в брюхо башни.

Темнота.

Потом глаза привыкли, и Аркаша присвистнул — тихо, уважительно, как свистел когда-то в музее над часами Кулибина. Механизм уходил вверх на десятки метров: колеса, оси, спусковые вилки размером с ворота гаража. Все в масле, все в копоти. И все — стоит. Мертво стоит, как его будка после сноса.

Восемь Заводчиков возились у главного вала. Тянули за рычаги вдесятером, крутили лебедки, орали друг на друга. Пружин объяснил гордо: они завод­ят Ход силой. Каждое утро — общая молитва и общий рывок, и Механизм идет до заката. Всегда так было. А теперь не идет, сколько ни рви жилы. Значит, боги гневаются, значит, нужна жертва, и раз уж явился чужак из ниоткуда...

— Стоп, — сказал Аркадий. — Стоп-стоп-стоп. Вы его силой заводите? Каждый день? Руками тянете?

— А как еще, — набычился один из заводчиков, здоровенный, как холодильник.

Аркадий подошел к валу. Опустился на корточки — колени хрустнули, спина отозвалась знакомой болью, будь она неладна. Достал лупу. Вкрутил в глаз. И стал слушать.

Он трогал шестерни ладонью. Нюхал масло — прогорклое, старое, лет сто не менялось, судя по вони. Провел пальцем по зубцу — на пальце осталась черная паста из пыли и окалины. Заглянул в спусковой механизм, куда никто из этих богатырей отродясь не заглядывал, потому что они молились и тянули, тянули и молились.

И он увидел.

В анкерной вилке — той самой, что отмеряет каждый «тик», позволяя колесу провернуться ровно на один зуб, — застрял камень. Обычный камешек, с ноготь. Кусок отколовшейся окалины. Влетел в паз, заклинил вилку — и все. Весь их гигантский Ход, вся их божественная машина, все время всего города стояло из-за камешка размером с ноготь.

Аркадий чуть не заплакал. От смеха и от жалости.

— Вы вилку хоть раз чистили? — спросил он тихо.

— Чего чистили? — Пружин моргнул.

— Понятно.

Дело было на пять минут. Аркаша попросил тонкий прут — принесли копье, он поморщился, но переломил древко о колено и заострил ножом. Поддел камешек. Тот сидел плотно, зараза, — так плотно, что рука дрожала, а пот заливал глаза, и здоровенный «холодильник» дышал в затылок, и Аркадий понимал: промахнешься, надавишь не туда — сломаешь вилку, а второй вилки в этом мире нет, и тогда его пустят под ту самую жертву, о которой мечтал старик.

Один рычаг. Одно движение.

Щелк.

Камень вылетел, звякнул о медный пол, укатился в темноту. А вилка — свободная, легкая — качнулась.

И Ход пошел.

Не от рывка. Сам. Пружина, взведенная три дня назад и все это время стоявшая под нагрузкой, наконец отдала силу — вал провернулся, за ним колесо, за колесом все остальное, и башня застонала, задышала, загрохотала так, что с балок посыпалась вековая пыль. Тик. Огромный, на весь город, тик. Так-к. И где-то наверху, на площади, в черном провале, снова начали расти стрелки — из чистого света, как иней наоборот.

Заводчики попадали на колени. Кто молился, кто просто ревел белугой. А холодильник поднял Аркадия на руки, как ребенка, и понес к выходу — на свет, к людям, которые уже кричали на площади, потому что у младенца, того самого, наконец пошел первый крик.

Платить за это пришлось.

Аркадий не сразу заметил. Только вечером, умывшись в гостевых покоях Гильдии, глянул в бронзовое зеркало — и не узнал. В бороде, еще утром седой на треть, седины стало вполовину. Морщины у глаз врезались глубже. Пружин объяснил без радости: тот, кто заводит Ход, отдает ему свое. Часть времени. Свою секунду за каждую городскую. Заводчики оттого и мрут рано, оттого их и мало, оттого и держат ключи мертвой хваткой — ремесло за жизнь платит.

— Я не знал, — сказал Аркадий.

— Теперь знаешь, — сказал Пружин. — И теперь ты нам нужен. Один ты видишь, отчего он встает. Остальные умеют только тянуть.

Аркадий сидел на краю чужой кровати. Думал про кота. Про будку, которой больше нет. Про то, что дома его, положа руку на сердце, никто особо и не ждет, кроме кота, а кот, может, у соседки перекантуется.

А тут — целый город. Который умеет только тянуть, но не умеет слушать.

— Инструмент мне верните, — сказал он наконец. — Чемоданчик. И масло чтоб нормальное нашли, а не эту прогорклую дрянь, у вас же тут весь Ход на ней задыхается. И вот что. Вы мне покажете ваши ключи. Все. Я хочу понять, кто и сколько времени куда качает.

Пружин прищурился. Понял. Старая лиса.

— Это опасный вопрос, часовщик.

— Так я и часы опасные чиню, — Аркадий вкрутил лупу в глаз и улыбнулся. — Знаешь, сколько времени в этом городе воруют? Пока не знаю. Но я, братец, за тридцать один год научился одному.

Он щелкнул крышкой чемоданчика.

— Механизм не врет. Врут те, кто его крутит.

За окном тикала башня. Ровно, спокойно, на весь Циферблат. Впервые за три дня — по-настоящему живая.

А в кармане у Аркадия лежал тот самый камешек. Он подобрал его с пола, сам не зная зачем. Просто на память. И только теперь, повертев в пальцах, разглядел: не окалина это. Ровный. Обточенный. С дырочкой под шнурок.

Кто-то положил его в вилку. Руками.

Аркадий спрятал камешек поглубже и задул свечу.