Сидней, или Как я в родной редакции целый материк оборонял

Прав я бываю редко. Но уж если бываю — держусь за свою правоту, как утопающий за чужую соломинку. Не отдам. Даже когда соломинка тонет вместе со мной.

В редакции нашей газеты — называлась она «Заводской гудок», тираж одиннадцать тысяч, — я сидел на письмах. Должность невеликая: сто десять рублей и стул у батареи. Батарея, впрочем, не грела. Но об этом как-нибудь после.

Письма шли валом. Кто-то жаловался на протечку, кто-то требовал вернуть заметку про свою тещу, а один гражданин девять раз подряд просил напечатать его портрет — просто так, для истории. Историю я ему в тот год так и не сделал.

А по субботам мы давали кроссворд.

Кроссворд, доложу вам, — это единственное место в газете, где читатель чувствует себя умнее редакции. И потому любит его больше передовицы. Составлял его наш ответственный секретарь Рэм Борисович — человек с профилем и апломбом. Профиль был римский. Апломб — тоже примерно оттуда.

И вот в одну субботу дали мы, значит, вопрос: «Столица Австралии, шесть букв». А в ответах, что печатались через неделю, стояло гордое, круглое слово.

СИДНЕЙ.

Через три дня приходит письмо. Почерк ровный, буквы как под линейку — сразу видно, человек привык к аккуратности. «Уважаемая редакция. Столица Австралии — город Канберра. Сидней есть порт, и не более того. С уважением, П. П. Кубышкин, пенсионер».

Я письмо отложил. Мало ли пенсионеров, которым делать нечего.

Через неделю — второе. Тон вежливый, но твердый, как палуба. Через две — третье. Кубышкин уже не просил. Кубышкин настаивал.

Вот тут во мне и вскипело.

— Рэм Борисович, — говорю, — читатель пишет, что мы с Австралией напутали.

Ответственный секретарь поднял римский профиль от гранок и посмотрел на меня, как смотрят на человека, укравшего казенную скрепку.

— Голубчик. Сидней — это же все знают. Крупнейший город. Порт. Что там еще, эта ваша... Канберра? Деревня какая-то. Мы газета или кто?

В этом «или кто» была вся наша редакция. Тираж одиннадцать тысяч и полная невозмутимость перед лицом фактов.

Созвали летучку. То есть не созывали, конечно, — просто все столпились у стола и стали спорить. Машинистка Зоя Васильевна была за Сидней. Фотограф Гарик — тоже за Сидней, хотя, по-моему, путал его с Сингапуром. Даже курьер Витька, восьмиклассник, авторитетно заявил, что Сидней, потому что «там мост». Мост, значит, был. А Канберры не было.

И решили мы дать читателю отпор.

Я, дурак, вызвался сам. Настрочил в раздел «Нам пишут» бодрую заметочку: мол, некоторые несознательные граждане пытаются сбить редакцию с толку, но мы стоим на позициях географической истины. Столица — Сидней. Точка. Заметку напечатали. Одиннадцать тысяч экземпляров разъехались по заводу и области, неся людям светлую весть о новой столице Австралии.

А через день Зоя Васильевна принесла из библиотеки том энциклопедии. Просто так, посмотреть на кенгуру.

В редакции стало тихо.

«Канберра» — было написано в томе. Черным по желтоватой бумаге. Столица. С тысяча девятьсот двадцать седьмого года, между прочим. Сидней шел следом, скромной строчкой, как порт. Именно как порт. Как и писал этот проклятый Кубышкин.

Рэм Борисович профиль не изменил. Профиль вообще менять трудно.

— Так, — сказал он наконец. — Признавать ошибку через неделю после заметки — это, голубчик, подрыв. Читатель нам верит. Читателя нельзя дергать. Съезди-ка ты к этому Кубышкину. По-человечески. Умасли. Пусть он там... не шумит.

И поехал я к Кубышкину. С коробкой конфет «Ассорти» за рубль сорок, купленной, между прочим, из своего кармана.

Жил он на четвертом этаже, без лифта. Открыл сам — сухонький, прямой, борода лопаткой. И глаза такие, знаете, выцветшие от солнца, каких у пенсионеров с нашего завода не бывает.

Я приготовился обороняться. А обороняться было не от кого.

— Проходите, молодой человек, — говорит. — Про Австралию, поди?

И снимает со стены фотографию. Мутную, довоенную. На фоне какого-то белого здания стоит молодой моряк в белом же кителе и щурится.

— Штурман я. Дальнего плавания. В Канберре, между прочим, лично бывал. Вот тут и стоял.

Я смотрел на карточку и понимал, что коробку конфет вручать как-то совестно.

Мы просидели часа два. Кубышкин рассказывал про порты, про то, как пахнет вода у экватора и почему чайки над Сиднеем наглее ленинградских. Про столицу он больше не заикнулся. Ни разу. Человек объездил половину глобуса и не находил нужным доказывать что-то мальчишке из «Заводского гудка».

В дверях он пожал мне руку.

— А заметку вашу я вырезал, — говорит вдруг. И улыбается в бороду. — В рамочку вставлю. Первый раз за семнадцать лет пенсии моя фамилия в газете. Пускай и не с той стороны. А все — фамилия.

В редакцию я вернулся к вечеру.

— Ну как? — Рэм Борисович отложил профиль. — Признал?

Я поглядел на него, на Зою Васильевну, на энциклопедию, которую так и не унесли обратно.

— Полностью с нами согласен, — говорю. — И благодарит за внимание.

Редакция выдохнула. Честь газеты была спасена.

А столица Австралии для одиннадцати тысяч наших читателей так и осталась в Сиднее. С мостом. Где ей, по общему мнению, было гораздо удобнее.