Складчина, или Как я в родительском чате в благодетели выбивался

Есть отцы, братцы мои, которые в родительский чат заходят раз в квартал. Зашел, глянул одним глазом — учебники, поборы, ветрянка у Соколовых — и обратно в тишину ушел. Умные люди.

А я остался.

Оно и понятно: мужчин в чате «3 „Б“, самый лучший класс!!!» было на двадцать шесть душ ровно двое. Я да некий Гусев О. — молчун, за полгода ни буквы. Остальное — мамы. И правила там мамы, а над мамами правила одна. Ангелина Робертовна. Мать Артема, председатель комитета, гроза буфета и, как я слыхал, самого завуча. Женщина, у которой даже точка в конце сообщения стояла как приговор.

И вот, братцы, объявляют сбор. К Дню учителя. Тамаре Ивановне, классной нашей, — подарок. «По пятьсот с семьи, — пишет Ангелина Робертовна, — перевод на мою карту, отчет будет». И тут же — таблица. С фамилиями. Кто сколько внес. Все на виду, все под стеклом, как в том музее.

Вот тут меня и повело.

Вы поймите. Я человек обстоятельный. Мне надо, чтоб про меня в этом бабьем царстве сказали: Гвоздев? О, это мужчина серьезный. Не абы кто. И перевожу я не пятьсот, а — с достоинством — семьсот. Приписку делаю: «С уважением к труду педагога. Семья Гвоздевых». Красиво. Сижу, жду, когда таблица обновится и весь чат мою широту оценит.

Обновилась.

«Гусев О. — 1000».

Я аж чаем поперхнулся. Тысяча. Молчун-то. Полгода ни гу-гу, а тут — на тебе, вперед вырвался. И, главное, без единого слова, будто мимоходом, будто ему эта тысяча — семечки. Спокойно так лежит его строчка, выше моей. И смотрит на меня сверху вниз.

Ну нет.

Перевожу полторы. Приписку убираю — теперь только цифра, сухо, по-мужски. Пускай знают: Гвоздев в словах не нуждается. Гвоздев рублем говорит.

Через час — «Гусев О. — 2000».

Братцы мои. Что тут началось. Спать я в ту ночь не лег. Лежу, телефон в потолок светит, а я все думаю: кто он такой, этот Гусев? Банкир? Депутат подпольный? Откуда деньги? И главное — как он смеет? Жена моя, Верка, буркнула из-под одеяла: «Ты чего в темноте деньги переводишь?» — «Спи, — говорю. — Это принципиальное». Она вздохнула. Она у меня к принципам привычная.

К утру на счету у Тамары-Ивановниного подарка от семьи Гвоздевых лежало пять тысяч ровно. Гусев на четырех остановился. Сдался. Отстал. Я лежал победитель, помятый, но гордый, как гладиатор.

А в чате уже ликование. Ангелина Робертовна пишет: «Дорогие родители! Мы собрали вдвое больше! Покупаем робот-пылесос премиум и сертификат в спа. Тамара Ивановна будет в восторге!» И тридцать сердечек. И ни одного, заметьте, персонально мне.

Ну ничего, думаю. На линейке все скажут. Прилюдно.

Пошел я на тот День учителя, как на собственные именины. Костюм. Галстук в мелкую искру. Букет от себя лично — сверх складчины, отдельно, три сотни. Стою в актовом зале среди мам, единственный, можно сказать, представитель мужского сословия при исполнении. Выкатывают этот пылесос, круглый, в коробке с бантом. Тамара Ивановна руки к сердцу. Слезы. Красота.

И начинает благодарить.

«Спасибо, — говорит, — нашему золотому родительскому комитету. Во главе с Ангелиной Робертовной. Такие организаторы! Такие люди!»

Аплодисменты. Ангелина Робертовна кланяется, будто она этот пылесос сама, лично, руками собрала.

Я жду свою фамилию. Стою, букет наперевес, улыбку держу наготове.

«И всем-всем родителям, — закончила Тамара Ивановна, — огромное спасибо».

Всем. Понимаете? Всем. Я, который пять тысяч на алтарь просвещения положил, ночь не спал, с врагом бился, — растворился в этом «всем-всем», как сахар в чае. Букет свой я потом какой-то тихой маме сунул. Неудобно с ним стоять было.

А пуант, братцы, я дома получил. В чате.

Читаю благодарности. И некая мама пишет: «Отдельное спасибо Олегу за помощь с покупкой! И Ангелине, конечно. Такая семья, все вместе тянут!»

Олегу. Гусеву О.

Мужу Ангелины Робертовны.

Вот оно что. Я всю ночь переплюнуть старался того самого молчуна, что переводил с одного семейного кошелька со своей же председательшей. Мы с ним, выходит, наперегонки в один карман деньги совали. Только его карман потом на сцене кланялся, а мой — стоял в проходе с чужим букетом.

Я вышел из чата в ту же минуту. Первый раз за год. Тишина настала — благодать. Верка спросила: «Ну как, победил?» — «Победил, — говорю. — Вчистую. Только приз, кажется, кому-то другому вручили».