Следующая, или Как весь трамвай одно место по совести делил

В трамвае номер три освободилось место. Одно.

Это надо понимать. В час пик, зимой, когда вагон набит, как бочка с килькой, свободное место — это не мебель. Это событие. Проталина по весне. Все ее видят, но подойти боязно — вдруг обман.

Место было у окна. Теплое еще от прежнего пассажира — маленький, тихий гражданин в шапке из рыбьего меха вышел на Литейном, ни с кем не простившись. Ушел и не знал, что за собой оставил.

А оставил он войну.

Первым к месту качнулся мужчина с портфелем. Грузный, в пальто с каракулевым воротником, лицо начальственное — из тех, что в очереди стоят так, будто очередь стоит при них. Он уже развернулся, уже согнул колени для посадки.

И тут — женщина. Худая, в берете, с авоськой, из которой торчал куриный ноготь. Она не бежала. Она просто оказалась. Опустилась на место боком, вполовину, одной, извините, стороной.

Секунду они смотрели друг на друга. Как два кота на одном заборе.

— Простите, — сказал мужчина ледяным голосом. — Я, кажется, стоял первый.

— Стоять можно долго, — ответила женщина. — А сидеть надо уметь.

Вот с этой философской реплики весь вагон и поднялся. В смысле духовно. Физически подняться было некуда.

— А что это она с авоськой на людей лезет? — сказал кто-то сзади. Бас. Мужской.

— Мужчина сильный, мужчина постоит, — возразила тетка у компостера. — Она женщина, ей положено.

— Кому положено, тот пораньше выходит из дому!

Я стоял в проходе и, признаться, ликовал. Я в тот год работал в редакции, писал заметки про соревнование бригад — тоска смертная, ни одной живой строчки. А тут — материал. Живьем. Я достал блокнот.

Вагон разделился. Как государство.

Партия портфеля: трое мужчин рабочего вида, старик с орденской планкой и почему-то юноша в очках, который сказал только «действительно» и замолчал навсегда. Партия берета: все женщины вагона, кондукторша и один сентиментальный гражданин в шарфе, у которого, видать, была строгая мама.

Спорили красиво. С доводами. С историческими примерами.

— В блокаду, — начал было старик с планкой.

— Вот не надо в блокаду! — оборвала кондукторша. — В блокаду место уступали, а не отсуживали!

Старик крякнул и перешел на сторону берета. Один голос — а перевес.

Мужчина с портфелем понял, что общественность против. Он побагровел и произнес фразу, которую я записал дословно, потому что таких фраз на свете мало:

— Я не за место. Я за принцип.

За принцип, братцы мои, готов драться каждый второй. Особенно тот, кто уже проиграл место.

Женщина в берете тем временем села целиком. Основательно. Победно. Поставила авоську с курицей на колени, как трофейное знамя. Вагон ее партии одобрительно загудел.

— Правильно, дочка. Сиди.

— Настоялась, поди, за день-то.

— А этот пусть краснеет.

Этот покраснел еще гуще, схватился за поручень и отвернулся к окну с видом оскорбленного достоинства. Проиграл войну, но сохранил лицо. Лицо — оно тоже недвижимость.

Прошли Литейный. Прошли Пестеля. Прошли еще что-то — я не заметил, я стенографировал.

И вот на подъезде к Кирочной, в самый разгар торжества справедливости, женщина в берете вдруг заерзала. Собрала авоську. Встала.

Весь вагон замер.

— Вы куда? — растерянно спросила кондукторша, которая только что за нее, можно сказать, кровь проливала.

— Так мне выходить, — сказала женщина просто. — Мне тут, на следующей. Я ж две остановки всего ехала.

И пошла к двери. Спокойная, с курицей, с чувством исполненного долга.

Тишина.

Весь вагон — сорок человек, разделенное надвое государство, два непримиримых лагеря — молча проводил ее глазами. Как провожают поезд, в котором уехало что-то важное, а что — уже не вспомнить.

Мужчина с портфелем медленно повернулся от окна. Посмотрел на освободившееся — вторично освободившееся — место. Теплое, наверное, еще.

И не сел.

Гордость не позволила. За что боролся, на том и стоять теперь до самого парка.

А сел на это место я. Тихо. Как тот, в рыбьей шапке. Потому что я один во всем вагоне ни за принцип не бился, ни за пол, ни за блокаду. Я просто записывал.

Честному наблюдателю, братцы, всегда достается лучшее место. Беда только, что рассказать об этом некому — все уже вышли.