Смоляной экзамен

Про Дегтевых в Казани говорили, отворачиваясь и зажимая нос. Смолокуры.

Дар у нашего рода — деготь. Да, тот самый. Черный, тягучий, воняет костром и паленой шерстью, стекает с пальцев и не отмывается ни щелоком, ни молитвой. Не огонь. Не лед. Не благородная гроза, от которой девицы млеют. Просто смола. То, чем мужики на торгу мажут колеса да сапоги, чтоб не текли.

Угасший род, нищая усадьба на отшибе за Казанкой, в слободе кожевников, где воздух и без нашего дара такой, что гостей не держат. Отец умер, когда мне было двенадцать. Оставил долги, бочку смолы в подполе и одну фразу: «Варька, смола держит крепче золота. Запомни — не блестит, зато не предает».

Тогда я не поняла. Теперь — стою в круге вступительного испытания Казанской гимназии одаренных и начинаю, кажется, понимать.

— Дегтева, Варвара, — прочел экзаменатор по списку и поморщился, будто ему самому в рот плеснули того дегтя. Старый князь из приемной комиссии, в шубе до пят, пальцы в перстнях. — Стихия?

— Смола, ваша светлость.

Трибуна засмеялась. Красиво так засмеялась, по-дворянски — не ржанием, а шелестом, вполголоса, вееры к губам. Этот шелест хуже плевка. Плевок хоть вытрешь.

Напротив меня в круг вступил Ростислав Самоцветов. Второй ранг, гранильщик — дар хрусталя, кристалл. Красавчик, что уж там: шагнул — и по рукам у него поползли острые прозрачные грани, преломляя зимнее солнце в радугу. Трибуна выдохнула восхищенно. Из ладоней он вырастил два длинных граненых клинка, чистых, как вода, и каждый острее бритвы.

— Испытание простое, — объявил князь. — Продержаться против соперника. Или — что маловероятно, — победить. Начали.

Ростислав не спешил. Зачем ему? Он оглядел меня — замурзанную девку в отцовском тулупе, с черными до локтя руками, — и решил показать зрителям красивое. Метнул хрустальный клинок.

Быстро. Я еле успела.

Плеснула смолой из ладони — не вперед, а себе под ноги, широко. Клинок вошел в черную лужу и — завяз. Хрусталь скользкий, да, но смола липнет ко всему, что холоднее ее, а я ее разогрела до того, что от нее шел пар. Кристалл погряз, как муха в меду.

Вот вторая цена нашего дара, кстати. Первую вы уже унюхали. А вторая — смола не из воздуха берется. Она идет из меня. Из пор, из-под ногтей, из горла, если переусердствую. Чем больше плеснешь — тем чернее становишься сама, и тем сильнее печет изнутри, будто проглотила уголек. Руки у меня к семнадцати годам потрескались, как старая кожа. Это не грязь. Это я так расплачиваюсь.

— Любопытно, — сказал князь. Смех на трибуне поутих.

Ростислав разозлился. Красавчики не любят выглядеть глупо перед барышнями. Он вырастил сразу шесть граней-клинков, веером, и пошел на меня — расчетливо, грамотно, по всем правилам дуэльной школы.

А я отступила к краю круга и сделала то, чего не делают благородные. Я размазала смолу по собственным ладоням — толстым слоем, до черноты, до боли — и хлопнула ими.

Брызги. Мелкие, веером, навстречу его вееру.

Хрусталь — он гордый, чистый, он преломляет свет. А облепленный смоляными каплями он перестает преломлять. Грани Ростислава помутнели, потемнели, и красивая радуга сдохла. Клинки не затупились — но свет сквозь них больше не играл, и половина их силы ушла вместе с блеском. Гранильщик без блеска — половина гранильщика.

— Ты... ты мне все испортила, — выдохнул он почти по-детски.

— Я же смолокурка, — согласилась я. — Мы все портим. Семейное.

И подожгла.

У смолы есть третий секрет, про который на торгу не кричат: она горит. Долго, жадно, липко — и гасить ее водой только хуже, вода разносит огонь. Я щелкнула — искры у меня своей нет, зато был припрятан в рукаве огневой камешек, дешевый, слободской, — и вся та смола, в которой увяз первый клинок, вспыхнула разом. Стена черного дыма и рыжего пламени встала между нами. Жар ударил мне в лицо; я глотнула этого жара, и в горле запекло так, что слезы потекли. Перебор. Завтра буду кашлять черным.

Сквозь дым я шагнула к Ростиславу — он пятился, хрусталь на руках трещал от жара, кристалл не любит огня, — и приложила обе горящие черные ладони к его груди. Не сильно. Просто обозначила.

— Сдавайся, гранильщик. Я тебя всего измажу. С головы до сапог. И блестеть ты больше не будешь никогда — ни на балу, ни в гробу.

Он сдался.

Тишина на трибуне стояла такая, что слышно было, как потрескивает догорающая смола в круге. Веера больше никто к губам не подносил.

Князь-экзаменатор медленно встал. Долго смотрел на меня — на черную от локтей до плеч, с обожженным горлом, воняющую костром и падалью девку. Потом перевел взгляд на дымящийся круг, на увязший в смоле хрусталь, на помутневшие клинки.

— Зачислена, — сказал он. И добавил тише, только для меня, перегнувшись через барьер: — Дегтева. Твой род записан у нас в книгах как угасший. Я тридцать лет сижу в этой комиссии и скажу тебе то, чего не говорю никому. Угасшие роды не гаснут. Их гасят. А деготь, — он усмехнулся в седые усы, — деготь, деточка, не отмыть. Потому его и боятся больше хрусталя.

Я стояла в кругу, черная, обожженная, зачисленная.

И впервые за пять лет мне захотелось не оттереть руки, а поднять их повыше. Чтоб видели.

«Смола держит крепче золота, — сказал тогда отец. — Не блестит, зато не предает».

Он, выходит, не про смолу говорил. Он про нас.

Экзамен я сдала. А вот кто и зачем тридцать лет гасит такие роды, как мой, — это, чувствую, экзамен подлиннее. И он только начался.