Снег на Иерусалимской горе

В Иркутске зима звенит. Правда звенит — выйдешь утром на набережную Ангары, а воздух сухой, минус тридцать, и каждый звук в нем долетает до тебя целым, не растрепанным: скрип снега, гудок теплохода, вмерзшего в затон, собственное дыхание.

Ангара не замерзает. Единственная река, что вытекает из Байкала, — она идет черная и дымящаяся всю зиму, и над ней стоит пар, и в этом паре тонут фонари.

Я приехала на неделю. Искать прадеда.

Его похоронили в двадцатых на Иерусалимском кладбище — так называли старый некрополь на горе над городом. Потом, в тридцатые, кладбище снесли. Сделали парк. Детский парк, с каруселями, прямо на костях. В Иркутске об этом говорят вполголоса, но говорят все.

Теперь там снова что-то вроде мемориала. Кресты вернули. Дорожки расчистили. И есть сторож.

Я пришла под вечер — короткий иркутский вечер, когда в четыре уже темно. Снег скрипел. Между голых лиственниц горели редкие фонари, и у одного стояла будка, а из трубы будки шел дым — прямой, как линейка, в безветренном морозе.

Дверь открылась сама. Будто меня ждали.

— Замерзнете, — сказал он. — Заходите к печке.

Его звали Савелий. Молодой — или нет. Лицо гладкое, а глаза старые, темные, как ангарская вода зимой. В будке пахло березовыми дровами и еще чем-то — сухим, холодным, как снег, который долго лежал и слежался в лед.

Я назвала фамилию прадеда. Савелий не полез в бумаги. Он закрыл глаза.

— Есть такой, — сказал он через полминуты. — У северной дорожки. Под старой лиственницей, той, что раздвоилась. Крест сбили в тридцать шестом, камень увезли на бордюр. Но он там. Лежит. Я знаю.

— Откуда?

Савелий открыл глаза и посмотрел на меня. В будке было тепло, а по спине у меня пробежал тот холодок, который не от мороза.

— Я их всех знаю, — сказал он просто. — Здесь шестьдесят тысяч. Весь старый Иркутск. Купцы, ссыльные, декабристские вдовы, китайские торговцы с Шанхайки. Я каждого по имени. Это ведь моя работа — помнить. Когда снесли кресты, помнить стало некому. Кроме меня.

Я приходила к нему каждый вечер.

Днем я бродила по городу — по Карла Маркса, по деревянному кружеву Иркутска, по разноцветному Сто-тридцатому кварталу, где отстроили старые усадьбы и где туристы пьют глинтвейн у Бабра — чугунного зверя с соболем в зубах, символа города. Я фотографировала наличники. Пила кофе. Жила как нормальный человек.

А вечером ноги несли на гору, к будке с печкой.

Мы грели руки об один чайник. Он рассказывал истории мертвых — и так рассказывал, будто сам при них был. Про пожар семьдесят девятого года, спаливший полгорода. Про золотопромышленника, что заказал себе склеп с хрустальной дверью. Про девочку-китаянку, которую звали на самом деле не Лида, а он один помнил ее настоящее имя и однажды прошептал его мне — три слога, нежных, как снежинки.

Однажды я спросила напрямую:
— Савелий. А тебя — кто помнит?

Он долго молчал. Печка трещала.

— Никто, — сказал он наконец. — Мой камень тоже увезли. На бордюр. Где-то на улице Ленина я, может, под чьими-то валенками лежу.

Я думала, он шутит. Так жутко шутит — в его духе. Я засмеялась. А он — нет.

Он взял мою руку. Его пальцы были не холодные — вот что странно. Теплые от печки. Живые. И в этом было хуже всего: я не могла понять, кто передо мной. Человек, выдумавший себе роль хранителя мертвых? Или мертвый, выдумавший себе тепло?

— Не приходи больше, — сказал он тихо. — Ты живая. От тебя пахнет улицей, кофе, морозом с воли. А я тебя к земле тяну. Чувствую, как тяну. И мне это... нравится. Вот почему — не приходи.

В груди у меня что-то дернулось, как рыба на крючке.

— А если приду?

— Тогда однажды я тебе тоже прошепчу твое настоящее имя, — сказал Савелий. — И ты останешься. И будешь помнить вместе со мной. Долго. Очень долго.

Я ушла в ночь. Снег скрипел под ногами так громко, будто кричал.

Наутро я пошла в архив — иркутский, областной, на улице Байкальской. Нашла списки захоронений старого некрополя, те, что уцелели. Искала прадеда.

Нашла.

А строчкой ниже — другое. «Савелий Трофимов, смотритель кладбищенский. Утонул в Ангаре, спасая ребенка, зимою 1911 г. Похоронен за счет городской управы при вверенном ему погосте».

Я закрыла папку. Руки не слушались.

Вечером я все равно поднялась на гору. В последний раз — поезд уходил утром.

Будка стояла темная. Печка не дымила. Дверь приоткрыта, внутри — холод, какого в живом жилье не бывает.

А на столе — чайник. Еще теплый.

И записка, углем, кривыми буквами: «Нашел твоего прадеда по-настоящему. Поставил крест. Северная дорожка, раздвоенная лиственница. Прощай. И спасибо, что помнила меня — пусть неделю, пусть зря. Больше ста лет никто не помнил».

Я дошла до раздвоенной лиственницы. Снег под ней был истоптан — свежими следами, крупными, мужскими. А в землю врос новый крест. Простой. С именем моего прадеда.

И рядом с ним — еще один холмик снега. Поменьше. Без креста. Будто кто-то лег рядом и укрылся.

Я очистила варежкой клочок земли у этого второго холмика и воткнула в снег все, что было, — веточку лиственницы, перевязанную ниткой.

И прошептала то имя. Три слога. Савелий. Трофимов. Смотритель.

Пусть хоть кто-то помнит.

С Ангары полз пар, и в нем тонули фонари, и мне на секунду почудилось — в этом паре, у северной дорожки, кто-то поднял руку. Не прощаясь. А будто грея ладонь о мой уходящий живой след.