Собачий клад, или Как Том Сойер выкупал репутацию

Стояла та особенная сентябрьская суббота, когда всякий уважающий себя мальчишка в Сент-Питерсберге твердо знает: сидеть дома — грех, а копать землю в поисках клада — святое дело. Том Сойер знал это лучше прочих. Он проснулся с той ясной, звенящей уверенностью, какая бывает у полководцев перед битвой и у мальчишек перед проказой.

Гек Финн ждал его у забора. Он жевал соломинку — не потому, что был голоден, а потому, что соломинка в зубах придает человеку вид бывалый и задумчивый. «Ну?» — сказал Гек. И в этом коротком слове уместилось все: и вопрос, и согласие, и готовность идти хоть на край света, лишь бы подальше от воскресной школы.

— Гек, — начал Том тем торжественным голосом, каким объявляют о войне или о конце света, — я всю ночь думал.

— Это вредно, — заметил Гек рассудительно. — От дум у человека делается несварение.

Том пропустил это мимо ушей. Великие люди вообще многое пропускают мимо ушей — иначе они бы никогда ничего не совершили.

— Помнишь старого Мэрфи, у которого была собака? Здоровенная такая, рыжая. Так вот. Вдова Дуглас сказала тете Полли, а тетя Полли сказала за завтраком, будто старый Мэрфи перед смертью закопал деньги. И будто над этим местом теперь по ночам воет его пес. Стережет.

Гек перестал жевать. Дело принимало оборот серьезный. Одно дело — просто клад. И совсем другое — клад с привидением-собакой. Тут уже пахло настоящим приключением, за которое не стыдно и перед Джо Гарпером.

— А где место? — спросил он шепотом, хотя вокруг не было ни души, если не считать рыжего кота, который дремал на солнце и знать не хотел ни про какие клады.

— В том-то и штука. Никто не знает. Но я вычислил.

Том всегда все вычислял. У него была особенная система, состоявшая наполовину из книжек про пиратов, наполовину из чистого вдохновения, — и, надо сказать, работала эта система примерно как погода в апреле: то попадет, то нет, а чаще нет.

Они двинулись к холму за кладбищем. Солнце пекло. Цикады звенели так, что в голове стоял этот металлический шум, будто кто-то без конца тряс жестянку с гвоздями. Идти было далеко. Пыль. Жара. Гек уже начал жалеть о брошенной соломинке.

— Слушай, — сказал он на полдороге, — а с чего ты взял, что деньги там, а не где-нибудь еще?

— По приметам. Пираты всегда закапывают под сухим деревом. Или там, где тень от ветки в полдень падает.

— Мэрфи не был пиратом. Он держал лавку.

Том остановился и посмотрел на Гека с сожалением — так смотрит ученый человек на того, кто ничего не смыслит в науке.

— Гек, у всякого человека внутри сидит пират. Только у одних он наружу вылезает, а у других так и помирает взаперти. Мэрфи закопал деньги, значит, пират у него был. Небольшой такой. Лавочный. Но был.

Против этого возразить было нечего, и они пошли дальше.

Яму рыли до вечера. Точнее — рыли, отдыхали, спорили, чья очередь, снова рыли. Земля попадалась то мягкая, то твердая, как церковная скамья под конец длинной проповеди. Лопата была одна на двоих, и оттого каждый честно считал, что работает вдвое больше другого.

К закату они докопались до жестяной коробки.

Вот тут надо остановиться. Потому что в эту самую минуту в мире не было двух мальчишек счастливее. Сердце у Тома колотилось — да нет, не колотилось, а прямо-таки скакало в груди, как лягушка в банке. Он поднял коробку. Она была тяжелая. Внутри что-то перекатывалось с глухим, обещающим звуком.

Молчание.

Они переглянулись. Гек сглотнул. Том медленно, как в церкви, приподнял крышку — и оттуда на них глянули… пуговицы. Ровно двести сорок медных пуговиц, дверная ручка, засохший жук и записка, на которой рукою покойного Мэрфи было выведено: «Кто рыл — тот дурак. Мэрфи».

Солнце садилось. Цикады смолкли. Где-то далеко, за рекой, лениво брехнула собака — та самая, должно быть, а может, и вовсе другая; кто их разберет, собак.

Гек первым нашелся.

— Двести сорок пуговиц, — сказал он задумчиво, пересчитав их вторично. — Том, а ведь это не так уж мало.

— Как это — не мало? Это ж пуговицы!

— А ты подумай. Бен Роджерс за одну хорошую медную пуговицу отдает дохлую крысу на веревочке. Джимми Хьюлис — рыболовный крючок. Значит, у нас на руках целое состояние. Только в переводе на крыс и крючки.

И вот что удивительно: Том, который минуту назад готов был плакать над обманутой мечтой, вдруг увидел все в новом свете. Двести сорок пуговиц. Да ведь это капитал! Это власть! Это возможность обменять, перепродать, нажиться — словом, сделаться в мальчишеском мире человеком солидным, при деньгах.

В понедельник по всему Сент-Питерсбергу пошел слух, будто Том Сойер разбогател. Никто не знал, на чем именно, — а это, как известно, и есть самый верный признак настоящего богатства. Мальчишки шептались. Девчонки поглядывали. Даже старый мистер Доббинс посмотрел на Тома так, будто прикидывал, не занять ли у него до пятницы.

Тетя Полли, впрочем, во все это не поверила ни на грош.

— Клад, — фыркнула она, надевая очки, чтобы получше рассмотреть племянника, который явился к ужину чумазый и торжественный. — В прошлый раз ты нашел клад, и это оказалась дохлая кошка. В позапрошлый — ржавый обруч от бочки. Тому Сойеру суждено богатеть на всем, кроме денег.

Том промолчал с достоинством. Он-то знал цену вещам. И, засыпая в тот вечер, он не думал ни о золоте, ни о пиратах. Он думал о том, что человек, у которого есть двести сорок пуговиц и хорошая репутация, — по-настоящему свободный человек. А что до записки старого Мэрфи…

— Сам дурак, — сказал Том в темноту и заснул совершенно счастливым.