Сорок три часа без стрелок

Орлой бьет шесть.

Карел слышит это через три квартала — астрономические часы на Староместской так бьют, что в Малой Стране дребезжат стекла, — и мысль, как всегда: домой. Только вот беда. Домой теперь это пансион «У Золотого Грифа», второй этаж, комната девять. И сорок три часа, которые обязан чинить до конца месяца. Все до единого.

Посчитал в первый день. Настенные, каминные, напольные, один астрономический маленький, с лунными фазами. Стояли. Без стрелок все.

Хозяин — немец, Мюллер, или не совсем Мюллер; письмо на столе показывало что-то другое, но Карел не запомнил, не счел важным. Нанял через объявление в газете. Карел позвонил. Голос приятный, деловой, с акцентом — не немецким, скорее американский. Приехал. Мюллер показал пансион: трехэтажный, узкий, втиснутый между двумя домами на Нерудовой улице, как книга между книг. Крыша острая, двор-колодец, черепица рыжая, потрескавшаяся. Стены толстые — полметра кирпича, штукатурка, снова кирпич. Странная, необычная кладка, слоистая, как тесто.

«Перестраивал, — объяснил Мюллер. — Прежний владелец... да и я кое-что добавил. Должен быть удобным дом.»

Удобным не был. Коридоры петляли. Первую неделю Карел дважды заблудился на втором этаже, в собственном месте работы, повернул не туда, дверь, что вчера в ванную, сегодня открывалась в кладовку, или это была другая дверь вообще, кто разберет. Выпил кофе из термоса — варил дома, в пражских кавярнях стоило столько, что имело смысл таскать с собой в алюминии. Сел рисовать план. Правило простое: поймешь механизм, потом его чинишь, в обратном порядке везенье, а не мастерство.

Первый этаж — шесть комнат, холл, кухня. Второй — восемь. Третий — чердак и три для персонала. Семнадцать комнат, плюс подсобные.

По плану вышло двадцать три.

Шесть лишних. Перемерил, перечертил. Шесть комнат без дверей. Существовали в стенах — между помещениями видимыми. Обнаружил, когда мерил внутренние стены пешком и сравнивал с наружными. Два метра разницы здесь, метр сорок там, полметра в углу. Пустоты в кирпиче, в толще, места, которых не должно быть, но есть.

Постучал в одну.

Пусто.

Из динамика лилась «Машина Времени» — слушал русское радио, мать из Воронежа, музыка в детстве прилипла, хотя говорил по-русски как иностранец, скрипя, заикаясь. Макаревич пел про поворот, про мотор, про то, что впереди — пропасть или взлет, омут или брод, не разберешь, пока не повернешь.

На третью неделю в комнате двенадцать, когда снимал корпус часов, нашел трубы. Газовые, медные, в стенах проложенные, тонкие, как кровеносные сосуды. Выходила из кирпича, поворачивала вверх, к потолку, в перекрытие исчезала. Проследил — поднялся на третий этаж, доску половую вскрыл. Ветвилась. К каждой комнате ответвления. К каждой. С вентилями.

Но пансион электричеством отапливался. Газовой плиты в кухне не было.

Зачем?

В подвал якобы за инструментом и нашел желоб. Металлический, наклонный, от стены к стене. Один конец потолок (второй этаж, под комнатой восемь), другой — в нишу кирпичную. Печь там. Промышленная, дверца широкая, холодная, но стенки — копоть. Толстая, старая, въевшаяся, черная, как память, как ржавчина.

Желоб.
Газ.
Комнаты без выходов.
Печь.

Карел стоял в подвале и понимал устройство дома как понимал часы — потому что механизм это был, только большой, только в железе. Комнаты без дверей — камеры, капсулы, откуда не выйти. Газ через трубы. Тело по желобу скользит. Печь — чтобы остатков не осталось. Всё.

«У Золотого Грифа» не пансион был.

Машина.

«...пока не повернешь за поворот», — допевал кто-то наверху из динамика.

Лестница из подвала винтовая, тесная, чугун, холодный. На половине — площадка, дверь. Карел не помнил её. Её не было, когда спускался. Или была? Или по другой лестнице спускался? Комната память подводит, или дом подводит, или оба сразу.

Заперта была.

Из-за неё запах. Не громкий, но однозначный: мясо, в жаре неделю забытое, пахнет ровно так, сладковато-мерзко.

Наверху хлопнула входная дверь. Шаги. Голос Мюллера:

«Карел? Вы в подвале? Я же просил — не ходите туда. Небезопасно.»

Шаги на чугуне. Медленные, размеренные. Как часы, которые вновь пошли.

Карел посмотрел вверх.

На дверь запёртую.

На желоб к печи.

Механизм работал. Без стрелок — но работал.