Соседний участок

Участок за забором пустовал седьмой год.

Семен Игнатьевич — так звали прежнего хозяина — помер в две тысячи семнадцатом, зимой, в городе. Хоронили без Нины Андреевны, она узнала уже весной, когда приехала открывать дачу и увидела заколоченные окна соседского домика. Наследники объявились раз, побродили, поспорили о чем-то громко и уехали. Больше не появлялись. Участок зарос.

Малина одичала первой. За два лета вымахала выше человеческого роста, сцепилась с крапивой и снытью в одну зеленую, непролазную стену. Яблони никто не обрезал, и они пошли волчками, дали мелкое кислое яблоко, которое так и осыпалось в траву — гнить. Дорожки затянуло. Колодец затянуло ряской. Все, что человек отвоевывает у земли годами, земля забрала обратно за три сезона. Быстро. Как будто ждала.

Дачный поселок стоял под Кимрами, на левом берегу, в излучине, где Волга разливается широко и по вечерам от воды поднимается туман. Соседей у Нины Андреевны было — раз, два и обчелся. С одной стороны — пустой участок Семена. С другой — Гуторовы, но те приезжали редко, дачу держали для порядка.

Первый раз она увидела его в июне.

Солнце садилось за дальний лес, длинное, красное, и штакетник между участками отбрасывал полосатую тень на ее грядки. Нина Андреевна пропалывала морковь — стоя на коленях, на старой резиновой подстилке, спина уже не та, чтоб внаклонку. Разогнулась перевести дух. И сквозь щели в заборе, за одичавшей малиной, увидела: кто-то копает.

Согнутая спина. Серая кепка — козырьком назад, по-стариковски. Движения неторопливые, скупые: воткнул лопату, поддел, перевернул пласт. Воткнул, поддел, перевернул.

— Здрасьте! — окликнула она, обрадовавшись живой душе. — Наследники, что ль, объявились?

Человек не ответил. Копал.

— Э-эй! — Она подошла к забору, встала на цыпочки. Малина мешала, сквозь нее видно было плохо — только эту спину да кепку. — Продавать будете или как?

Ничего. Только тюк лопаты о землю: воткнул, поддел, перевернул. Спокойно, размеренно, будто в мире не было ничего, кроме этой грядки и этого вечера.

Нина Андреевна обиделась. Глухой, что ли. Или из этих, из городских, кто на старуху и глянуть брезгует. Плюнула, вернулась к своей моркови. А когда через десять минут снова посмотрела — за забором никого. Пусто. Малина, крапива, красное солнце в ветках.

Ну мало ли, решила она. Ушел в дом.

Только дома-то у соседа не было — то есть был, заколоченный, с крест-накрест прибитыми досками на двери. Она это знала. Просто не подумала в тот момент.

Наутро она пошла посмотреть.

К соседскому участку вела тропинка вдоль общего забора, вся в лопухах. Калитка Семена была на проволоке — как замотали наследники, так и висела, ржавая, тронешь — рассыплется. Нина Андреевна заглянула поверх.

Грядки были вскопаны.

Не все — полоса, метра три, у старой яблони. Черная, влажная, свежая земля, ровные пласты, ни травинки. Как будто и правда кто-то весь вечер работал. От земли тянуло сыростью и еще чем-то — горьким, знакомым. Она не сразу поняла. Потом вспомнила: махорка. Дешевый табак-самосад, который Семен Игнатьевич смолил всю жизнь, свернув из газеты козью ножку, и от которого его дом, его руки, весь его участок пропахли навек.

Наследники не курили. Она помнила — приезжали такие чистенькие, в белых кроссовках, воняли одеколоном.

Ладно, сказала себе Нина Андреевна. Ходит кто-то. Бомж, может, поселился, огородик завел — бывает, живут же люди по брошенным дачам. Курит махорку, чего такого. Дело житейское.

Она почти успокоилась.

Все лето она видела его — всегда на закате, всегда со спины, всегда согнутого над той самой полосой у яблони. Привыкла даже. Здоровалась уже без надежды на ответ, просто из вежливости, и шла по своим делам. Копает и копает. Соседей не выбирают.

К августу полоса вскопанной земли выросла. Теперь она тянулась от яблони до самого колодца — длинная, черная, ровная. Странной формы полоса, если приглядеться. Узкая. И длиной — метра два. И еще одна рядом. И еще.

Нина Андреевна старалась не приглядываться.

В сентябре приехал участковый — по другому делу, кто-то в поселке обчистил дачу. Молодой, скучающий. Она, сама не зная зачем, спросила его про соседа: мол, живет кто на участке Семена, копается, здороваться не хочет.

Участковый полистал планшет.

— На участке никто не зарегистрирован. Наследство в спорах, дом опечатан. — Он посмотрел на нее внимательно. — А вы точно кого-то видели? Там семь лет все бурьяном заросло, я мимо ездил. К нему и не подойти — крапива в рост.

Они пошли смотреть вместе. Отогнули проволоку, протиснулись. Участковый шел впереди, приминая крапиву сапогами, чертыхаясь.

Вскопанной земли не было.

Вообще. Ни полосы, ни грядок, ни черных пластов. Все заросло — плотно, глухо, седьмой год как заросло, и было видно, что сюда годами не ступала нога человека. Малина, сныть, лопух в человеческий рост. Участковый обошел все, потыкал носком сапога, пожал плечами.

— Показалось вам, бабушка. Одна тут живете, вечерами скучно, вот и мерещится. Бывает.

Она кивнула. И правда — одна, и правда скучно, и правда мерещится старому человеку невесть что. Тени от малины на закате, ветки качаются — вот тебе и спина, вот и кепка. Все сходилось. Все до последнего укладывалось в его скучающее «показалось».

Кроме одного.

Когда участковый уже разворачивался уходить, Нина Андреевна наклонилась — подобрать оброненный им блокнот. И у самой земли, в тени лопухов, там, где стояла бы согнутая спина, если б она там стояла, лежала лопата. Старая, черенок обмотан синей изолентой. Она узнала ее. Семен Игнатьевич всегда мотал черенки синей изолентой — говорил, руки не скользят.

Лезвие блестело. Чистое, отмытое от земли, влажное. Будто им только что копали.

Нина Андреевна ничего не сказала участковому. Отдала блокнот, проводила до калитки, помахала машине.

Дачу она в тот год закрыла рано — в конце сентября, хотя обычно сидела до заморозков. С тех пор приезжает только днем. К вечеру уезжает в город, всегда, в любую погоду. И через забор больше не смотрит.

А кот соседский — рыжий, Семена кот, тот самый, что при живом хозяине грелся на его крыльце, — так и живет на пустом участке. Тощий, дикий, ничей. Каждый вечер, говорят соседи, сидит на старом колодезном срубе и глядит на грядки. Будто ждет, когда хозяин разогнет спину.