Стекло не врет, или Как я выдул правду

Печь погасла в среду.

Не торжественно, не с речами — просто главный энергетик Валерка пришел, снял каску, посмотрел на щиток и сказал: «Все, Гош. Газ отрубили за долги». И ушел курить. Тридцать лет в этой печи горел огонь. Тридцать лет она дышала, гудела, воняла раскаленным песком — а тут раз, и тишина. Как будто у завода вынули сердце и оставили тело остывать.

Гоша Свешников остался один в цеху.

Ну как один. Сквозняк, голуби под крышей, да ванна со стеклом, которое еще не успело схватиться. Жалко было. Хорошая варка, чистая, без пузыря — на такой раньше делали вазы, что светились изнутри, как медовые. Он взял трубку — свою, личную, с обмотанным изолентой концом, — и полез набрать последнюю каплю. Просто чтобы. Чтобы не совсем уж впустую.

Капля потянулась за трубкой, красная, живая.

И вот тут пол под ногами кончился.

---

Падал он недолго. Хотя, если честно, кто их считает, эти секунды, когда летишь в темное. Приземлился на что-то твердое, гулкое, и первым делом подумал: трубку не выронил. Молодец, Гоша. Стеклодув без трубки — как гаишник без палки, вроде и человек, а несерьезный.

Вокруг был не цех.

Вокруг был город. Только неправильный. Дома высокие, узкие, а вместо стен — стекло. Витражи от земли до крыши, и все горят цветным светом, синим, багровым, золотым, будто внутри каждого дома по маленькому пожару. Красиво — аж зубы заныли. Люди ходили в длинных плащах, и у каждого на лице — стеклянные очки в тяжелой оправе. Не как у бабушки для чтения. Как забрало.

К Гоше сразу подошли двое.

— Бесстеклый, — сказал один брезгливо, глядя сверху вниз. — Откуда взялся бесстеклый посреди Смальта?

Бесстеклый. Гоша потрогал переносицу. Ну да, очков нет. Виноват, не завез.

— Мужики, я это, случайно, — начал он. — Вы мне только скажите, автовокзал в какой стороне...

Его не дослушали. Взяли под локти — вежливо так, но железно — и повели.

---

Вел их, оказалось, не автовокзал, а Гильдия. Зрельщики — так они себя звали. Те, кто делает стекла. Все стекла в городе — их, и без стекла на лице ты в Смальте не человек, а мутный, слепой, чужой.

Привели в зал. Высокий, светлый, и там на возвышении сидел местный главный — Магистр Оправ. Толстый, важный, в мантии, шитой золотом, и лицо у него было... ну, лицо небожителя. Кожа сияет, глаза как звезды, весь он крупный, значительный, хоть икону пиши.

Гоше сунули очки. «Надень, бесстеклый, гляди на Магистра как положено».

Гоша надел.

И Магистр стал еще красивее. Свет от него так и полился.

Вот только Гоша тридцать лет смотрел сквозь стекло. Тридцать лет ловил в нем пузырь, свиль, натек — любую кривизну, из-за которой варку в брак. Глаз наметанный. И этот глаз, привыкший к правде расплавленного песка, вдруг зацепился за краешек линзы, где стекло чуть шло волной.

Он сдвинул очки на нос. Глянул поверх.

И увидел настоящего Магистра.

Маленький. Старый. Кожа в пятнах, глазки бегают, мантия в пятнах от вина. Обычный жуликоватый дедок, каких у нас в каждом ЖЭКе по три штуки. Просто стекло — кривое, льстивое — делало из него бога.

— Э, — сказал Гоша вслух. — Так у вас тут очки-то поддельные.

В зале стало очень тихо.

---

Его бросили в подвал. Само собой. Кто ж такое при всех говорит.

В подвале было сыро, темно и сидел еще один — тощий парень по имени Тимо, бывший подмастерье Гильдии. Его посадили за то, что «задавал вопросы».

— Ты не понял, — шептал Тимо в темноте. — Все стекла Смальта делает Гильдия. И все они врут. Знать — красивее. Стража — страшнее. Хлеб на рынке — свежее, чем есть. Люди сто лет смотрят на мир через кривое и думают, что так и надо. Правдивое стекло делать разучились. Секрет ушел со старыми мастерами.

— Секрет, — фыркнул Гоша. — Какой там секрет. Ровно варить да ровно выдуть.

Тимо посмотрел на него, как на святого.

— Ты... умеешь делать честное стекло?

Гоша хотел сказать «конечно». А потом задумался.

Одно дело — на заводе, где печь, где формы, где отжиг по графику. А тут? Тут ни печи, ни песка нормального, ни соды. Голые руки да трубка на изоленте.

Но злость уже поднялась. Знакомая, честная злость мастера, которому впарили бракованную деталь и говорят: «Так и должно быть». Не должно. Гоша это нутром знал.

— Печь где у них? — спросил он.

---

Бежали ночью.

Печь Гильдии оказалась в подземелье — большая, жаркая, живая, единственная во всем городе. Стекловары спали. Гоша подошел к ванне расплава, и руки сами вспомнили все. Температура — по цвету. Оранжево-красный, значит горячо, значит рано. Ждем. Желтый — пора.

— Их стекла кривые, потому что они их гнут нарочно, — бормотал он, гоняя каплю на трубке. — Форму дают лживую. А я дам никакую. Ровную. Плоскую, как совесть у честного человека.

Он выдул диск. Тонкий, чистый, без единого натека. Сорок лет учись — так не выдуешь, а Гоша выдул с первого, потому что это было единственное, что он в жизни умел по-настоящему. Раскрутил на трубке, разровнял на мокрой плите, дал остыть.

Простое стекло. Прозрачное. Скучное.

Честное.

---

Утром на площади Магистр Оправ собрал народ — объявить о поимке «бесстеклого еретика». Гоша к тому времени уже стоял в толпе. И в руках у него был поднос. А на подносе — стекла. Его. Ночной работы.

— Люди! — заорал он, вскакивая на бочку. Голос сорвал сразу, ну да ладно. — Хотите глянуть на своего Магистра без грима? Стекло бесплатно! Первый раз бесплатно!

Разобрали за минуту. Из любопытства, из наглости, из той дури, что живет в любой толпе.

Поднесли к глазам.

И площадь ахнула.

Потому что маленький жуликоватый дедок на возвышении вдруг перестал сиять. Стал тем, кем был. Стража перестала казаться исполинами. Расшитые мантии оказались молью траченными. Весь глянец, весь золотой обман Смальта треснул разом — стоило посмотреть через стекло, которое не гнется под чужую волю.

— Хватай его! — визгнул Магистр уже не божественным, а склочным бабьим голосом.

Поздно.

Правду, если ее один раз увидели, обратно в бутылку не запихнешь. Гоша это по девяностым помнил.

---

Дальше было шумно. Была толпа, был бунт, было бегство Гильдии по крышам — толстяки в мантиях бегают плохо, скажу я вам. К вечеру Магистра Оправ вязали его же собственной стражей, а Тимо, счастливый и чумазый, тряс Гошу за плечо:

— Ты понимаешь, что ты сделал? Ты вернул городу зрение!

Гоша сидел на бочке, смотрел на горящие витражи — теперь они казались ему уже не волшебными, а просто пестрыми, — и думал не о зрении. Думал о том, что печь-то на заводе, в Гусь-Хрустальном, так и стоит холодная. И никакого честного стекла там уже не выдуешь. За долги.

Цена, значит.

Вернуть эту площадь к правде оказалось проще, чем вернуться домой.

— Слушай, Тимо, — сказал он тихо. — А обратно у вас как? В мой мир?

Тимо помрачнел.

— Есть один способ. Говорят, старые мастера умели выдуть стекло, сквозь которое видно... другие места. Другие миры. Но секрет ушел.

Гоша помолчал.

Потом поднял свою трубку с изолентой на конце. Покрутил в руках. Ухмыльнулся — устало, но по-нашему, по-стеклодувски.

— Секрет, — сказал он. — Какой там секрет.

И пошел к печи.