Стеклянный садовник

Ночь. Первый час, наверное, или чуть позже — часы не глядела. Старый ботанический сад за чугунной оградой не спал; хотя, в принципе, кому до этого дело, спит он или нет. Фонари давно сгорели, луна висела так низко, что казалось, сейчас за что-нибудь зацепится; всё вокруг плыло в таком серебре, что казалось — воздух можно зачерпнуть, и он потечёт между пальцев, холодный, липкий, как ртуть. Или не холодный. Просто — липкий.

Варя не спала. Одиннадцать лет, окно на первом этаже, и вот — видит, как в глубине сада что-то движется. Не попыхиваешь, не спотыкаешься. Просто скользит.

Бесшумно.

Между кустами жасмина, оставляя за собой мерцающий след — будто кто-то прошёл и влажная кисть оставила светлую полосу на чёрной доске. Темнота не успела высохнуть.

Варя натянула кеды. На голую ногу. Куртку? Зачем куртка, если за окном плывёт что-то светящееся и ты только что понял, что одиннадцать лет — это вполне достаточный возраст для глупостей.

Ограда была кованой, с завитушками под виноград. Щель между двумя прутьями — Варя её знала. Раньше пролезала легко, теперь приходилось выдохнуть, втянуть живот, и боком, боком — вот. Локоть ободрала. Пустяк. Утром мама спросит про велосипед, и Варя соврёт; сейчас же крови даже не заметила.

Сад ночью — это другая страна. Совсем другая.

Днём таблички, латынь, названия по-научному. Ночью таблички исчезают (ну, не исчезают, просто не видно в темноте), и деревья становятся просто живыми. Огромными. Гудят где-то в стволах, скрипят, потягиваются — Варя слышала этот звук, медленный, с хрустом, как будто что-то просыпалось глубоко внутри коры.

Свечение.

Оно было впереди, за поворотом, у старой оранжереи. Свечение зелёное-золотое, мягкое. Варя ускорила шаг. Потом остановилась. Потом снова пошла, но медленнее — потому что.

Потому что увидела.

Посреди клумбы, где днём сидели обрезанные кусты роз (жалкие, кривые, после осенней стрижки), стоял. Фигура. Человек? Не совсем. Высокая, тонкая, из стекла или из чего-то похожего. Полупрозрачная. Внутри — движение; не кровь, нет; свет. Медленные золотистые потоки, как мёд в наклоненной банке.

Он (Варя решила, что он) держал в руках лейку. Тоже стеклянную. Поливал кусты.

Тишина. Нет, не совсем. Вода — или не вода — льётся из лейки, и звучит странно: не журчание, а перезвон. Капли падают, как крошечные колокольчики, каждая издаёт свою ноту.

— Ты садовник? — спросила Варя. Голос вышел громче, чем хотелось.

Он повернулся. Лица не было — то есть было стеклянное, гладкое, без черт, ничего. Только свет внутри горел ярче в двух местах; там, где глаза.

— Можно и так, — ответил. Голос дребезжащий, как палец по краю бокала. Неприятно как-то, но не страшно.

— Что ты поливаешь?

— Сны.

Клумба изменилась. Не выросла, нет — стала другой. На ветках висело не бутонов, а что-то мягкое, светящееся, похожее на мыльные пузыри (матовые, тёплые на вид). Внутри каждого — картинки. Варя подошла ближе, заглянула: в одном рыжий пёс бежал по берегу; в другом кто-то дул на свечи на торте; в третьем лодка качалась на воде, больше ничего, и почему-то это было лучше всего.

— Чьи это?

— Тех, кто спит рядом. — Садовник поставил лейку. Перезвон стих. — Сны растут каждую ночь. Я поливаю, чтобы дозрели до утра.

— А если не полить?

— Тогда проснётся — и забудет. Снилось что-то хорошее, но не помню что. Знакомо?

Знакомо. Очень.

Садовник наклонил голову — стеклянную, похоже, тяжёлую; Варя вздрогнула на секунду, боясь, что отломится и упадёт.

— Ты не спишь, — сказал он.

— Не могу.

— Знаю. У тебя тут ничего не растёт. — Показал на край клумбы, где торчал сухой прутик. Один. Без единого пузыря.

— Это мой?

— Был бы твой, если бы спала.

Варю задело. Как будто её куст — самый плохой в классе; контрольную не сдала, не потянула. Она присела на корточки рядом с прутиком. Потрогала. Холодный. Ничего.

— Можно я... — Замялась. Странно просить у стеклянного человека; но ночь странная, и это нормально. — Можно мне полить?

Садовник молчал. Долго. Минуту, может быть, или три (кто учитывает в час ночи). Потом поднял лейку и протянул.

Лейка была тёплая. Варя ожидала холода — стекло, ночь, март — но нет; тёплая, как кружка с остывшим чаем, который держать в руках приятно. Внутри что-то плескалось. Заглянула — и увидела не воду. Свет. Лунный, жидкий, мерцающий. Пахло — вот это неожиданно — мокрой сиренью и пылью. Книжной. Старых томов. Варя узнала запах; у бабушки на даче шкаф целый стоит.

Она наклонила лейку.

Звон. Капли упали на прутик, и он вздрогнул — Варя готова поклясться — как котёнок, когда его погладят. Потом из коры пробился побег. Потом ещё. На побегах набухли почки, лопнули; вот — один пузырь, два, три светящихся пузыря висят на ветках.

Варя заглянула в первый.

Себя увидела. Маленькую, лет пять, в дедушкином саду. Он поднял её на руки к яблоне; она сорвала яблоко — огромное, красное — и смеялась. Дед умер два года назад. Варя сглотнула.

Во втором — море. Не знала где, но вода такая синяя, что хотелось сквозь оболочку нырнуть.

Третий.

В третьем ничего. Туман. Но тёплый, золотистый; и чувство — что всё будет хорошо. Не факт. Чувство. Разница огромная; чувство важнее.

— Ты готова? — спросил садовник.

— К чему?

— Спать.

Варя хотела сказать нет. Остаться, бродить по саду, заглядывать в чужие сны (любопытство у неё было здоровое; бесцеремонность — нездоровая). Но веки потяжелели. Лейка невесомой стала. Запах сирени усилился, обволок, как одеяло из воздуха.

Она поставила лейку на клумбу.

— Спасибо, — сказала. Не знала за что, но надо.

Садовник кивнул. Свет внутри мигнул; мягко, как подмигивание.

— Приходи, когда не спится. Но не слишком часто. Сны нужно поливать, но и видеть.

Варя вернулась через щель. Локоть болел; ну и ладно. Кеды мокрые от росы. В комнате тикал будильник и была темнота.

Она легла.

Подушка пахла сиренью.

Или ей показалось. В час ночи, а может, в два (время стирается) — граница между показалось и было исчезает; это честное время суток.

Варя закрыла глаза.

На клумбе качались три пузыря. Дед и яблоня. Синее море. Золотой туман, который обещал без слов.

Стеклянный садовник поднял лейку и пошёл дальше — к чужим снам, которые нужно полить до рассвета. Спешить некуда. Ночь длинная.

А Варе снилось что-то хорошее.

И утром — впервые в долгое время — она это помнила.