Стенгазета, или Как я сам на себя полюбоваться позвал

Есть люди, которые попадают в стенную газету за геройство. За то, что план перевыполнили или, скажем, растрату чужую вскрыли. А я, братцы мои, по гордыне своей попал в нее вперед собственного ума. Сперва позвал весь дом любоваться. А после уж прочитал, под какой такой рубрикой я туда угодил.

Разница, скажете, пустячная. А для меня — обидная на всю оставшуюся жизнь.

Дело было так. Служил я в ту пору счетоводом. Контора наша занималась заготовкой пеньки, но это к делу не идет. Идет к делу то, что повесили у нас в коридоре, промеж двери и огнетушителя, стенгазету. «Наш путь» называлась. Красным по белому, с двумя восклицательными знаками — будто не газета, а гудок.

И вот приходит к нам фотограф.

Человек серьезный, в галстуке, с аппаратом на треноге, весь такой — из районной, чувствуется, важности. Ходит по конторе, щелкает. Кого щелкнет — тот сразу грудь колесом, воротничок поправит, значительность на себе изобразит. А меня, братцы, тоже щелкнул. Подошел, прицелился в мою физиономию и — щелк. И дальше пошел.

Я, конечно, обомлел от гордости.

Сижу над своими ведомостями, а внутри — праздник. Думаю: вот оно. Заметили Ивана Кузьмича. Не зря, стало быть, я тут семь лет цифры складываю, не зря по утрам первым прихожу — ну, почти первым; ну, когда трамвай не подведет. А трамвай, скажу я вам, подводил меня регулярно, как кредитор. Но об этом после.

К вечеру я уж был не я, а величина.

Прихожу домой — и прямо с порога супруге:

— Маруся, — говорю, — готовь, мать, приличную кофту. В субботу вывесят.

— Кого, — говорит, — вывесят?

— Меня, — говорю, — вывесят. В стенгазету. Фотографической карточкой. На видное место, промеж всей конторы.

Супруга моя, женщина простая, всплеснула руками да соседке Прасковье Федоровне все и выложила. А Прасковья — она у нас вроде того же гудка, только домашнего: чего ей на ухо шепнешь, то через час весь коридор знает, включая примус. К утру вся коммуналка была в курсе, что Кузьмич наш — вроде как в герои вышел.

Ну и понеслось.

Сосед Тюрин, который мне два года «здрасьте» через губу говорил, вдруг сделался ласковый. Папироску предложил. «Поздравляю, — говорит, — Иван Кузьмич, с общественным-то признанием». Я папироску взял, а сам думаю: то-то. Раньше ты меня не замечал, а теперь вон как забегал.

Субботы я ждал, как жених свадьбы.

И вот она, суббота. Прихожу в контору — а там уж вокруг стенгазеты народ толчется. Сердце у меня — да что сердце. В груди эдак сладко ворохнулось, будто пирог перевернулся. Протискиваюсь. Гляжу — и точно! Она. Моя карточка. Крупная, на самом, можно сказать, почетном углу. Физиономия серьезная, глаза с думой, воротничок — тот самый. Красавец, да и только.

Очков я, дурак, дома забыл.

А без очков я, братцы, дальше собственного носа — сплошной туман. Карточку-то свою я и слепой узнаю, а вот что над ней буквами написано — того не разберу. Крупное красное пятно, и все. Ну да мне и не до букв. Мне бы народу побольше.

— Товарищи! — говорю. — А что ж вы тут скромно так стоите? Зовите остальных! Пущай вся контора полюбуется!

И, не будь дурак, сам побежал по отделам. Заглядываю в бухгалтерию, в плановый, к машинисткам:

— Идите, — говорю, — граждане, глядеть. Вывесили. На видном месте.

Собрал я, братцы, человек тридцать. Полконторы. Стоим полукругом перед этой газетой, я — впереди всех, руки за спину, грудь наперевес. Довольный, как самовар.

И тут выходит из планового Семен Палыч. Мужчина в возрасте, в очках — в тех самых, каких у меня при себе не было. Подошел, прищурился на красную надпись и вслух, медленно, для всего собрания, читает.

— «Позор лодырям и опоздунам, — читает, — которые тянут наш путь назад».

Помолчал. И ниже:

— «Гражданин счетовод Иван Кузьмич за прошлый месяц опоздал одиннадцать раз, все на трамвай ссылается».

Тишина.

Такая, братцы, тишина, что слышно было, как в бухгалтерии капает кран. Тридцать человек. Которых я сам, своими ногами, из-за столов повытаскивал. И все тридцать теперь глядят то на красную надпись, то на мою красную физиономию — и обратно.

Воротничок мой сделался мне тесен.

Оказалось, братцы, редколлегия наша завела две рубрики. Одну — «Равняйтесь на передовых». Другую — «А этим совестно». И фотограф-то щелкал всех подряд, для обеих сразу. А уж кого куда — то не его забота, то забота редколлегии. И меня, стало быть, определили в ту, где совестно. За трамвай. За одиннадцать разов.

Не знаю, как я до своего стола дошел.

Тюрин мне в понедельник опять «здрасьте» через губу сказал. И, знаете, я даже обрадовался. Родное что-то, привычное. А папироску ту, что он в субботу дал, я так и не выкурил. Лежит в столе. Как вещественное доказательство моего кратковременного, можно сказать, величия.

С той поры я на видные места не рвусь. И трамвая жду на остановку раньше. А главное — коли уж куда попал, братцы, ты сперва прочитай, куда именно попал. И только потом зови народ любоваться.

А то соберешь тридцать человек — а полюбоваться-то, выходит, и нечем.