Сто первый километр

Переезд у сто первого километра стоял на отшибе. Ближайшая деревня — Костерево — в трех верстах, а вокруг лес да болотце, куда летом ходили за клюквой, а зимой не ходил никто.

Галина Петровна дежурила тут двадцать восемь лет. Сначала с напарницей, потом одна — переезд перевели на малодеятельные, поезда стали редкими, а людей на будке сократили. Осталась она да чайник да расписание, приколотое канцелярской кнопкой к дощатой стене. Расписание она знала наизусть. Могла отбарабанить с закрытыми глазами: пассажирский в двадцать три сорок, товарняк в час десять, потом — тишина до утреннего в пять сорок.

Между товарняком и утренним — провал. Три с половиной часа пустоты. Самое глухое время смены.

В ту ночь — начало ноября, снег еще не лег, но пахло им — Галина Петровна пила чай и слушала радио. Батарейки садились, голос диктора плыл, растягивался. Она выключила. Стало слышно, как за окном капает с сосны.

Товарняк прошел в час десять, минута в минуту. Она опустила шлагбаум, пропустила, подняла, отметила в журнале. Все как всегда. Налила вторую кружку. Достала кроссворд.

В двадцать минут третьего зазвонил звонок оповещения.

Галина Петровна замерла с карандашом. Звонок означал одно: к переезду подходит состав, автоматика его засекла, надо опускать шлагбаум. Но в графике — пусто. До половины шестого — ничего. Она это знала так же твердо, как свое имя.

Звонок дребезжал. Красные лампы на переезде замигали.

Первая мысль — сбой автоматики. Такое бывало: замкнет от сырости, звонок орет впустую. Она глянула в окно на рельсы. Пусто. Ни огня, ни звука. Только звонок надрывается.

Протокол есть протокол. Даже если сбой — шлагбаум опускаешь, потом разбираешься. Галина Петровна вышла на холод, повернула рукоять. Полосатая балка поплыла вниз, перегородила дорогу — пустую дорогу, по которой в такой час все равно никто не ездил.

И тут рельсы загудели.

Сначала тихо, потом сильнее — тот особый низкий гул, который идет по стали раньше самого поезда, будто земля откашливается. Она стояла на крыльце будки и смотрела в темноту, туда, откуда должен был показаться прожектор.

Прожектора не было.

А гул нарастал. И вот из-за поворота, из черноты, повалило — состав. Длинный. Пассажирский, вагон за вагоном, она различала прямоугольники окон. Но окна были темные. Все до одного. Ни огонька в тамбурах, ни фонаря на локомотиве, ни искры. Черный поезд шел через переезд почти беззвучно — только гул рельсов да свист воздуха, — и в темных окнах Галина Петровна успевала разглядеть силуэты. Люди сидели. Много людей. Ровными рядами, неподвижно, лицом вперед.

Один силуэт у окна повернул голову.

Он смотрел на нее. Она не видела лица — темно, — но чувствовала спиной, всей кожей: смотрит. Не зло. Скорее так, как смотрят из окна отходящего поезда на того, кто остался на перроне.

Состав прошел. Последний вагон нырнул в лес, гул опал, растворился. Звонок смолк. Лампы погасли. Стало так тихо, что снова было слышно, как капает с сосны.

Галина Петровна вернулась в будку. Руки не слушались. Она села, посмотрела на журнал, где полагалось отметить каждый прошедший состав, — номер, время, направление. Занесла карандаш.

И не смогла записать. Номера не было. Времени — было двадцать три минуты третьего.

Наутро, конечно, все объяснилось. Почти.

Она позвонила диспетчеру, доложила о самопроизвольном срабатывании автоматики. Приехали ремонтники, полдня копались в реле, нашли подгоревший контакт от влаги, поменяли. «Бывает, Петровна, не бери в голову. Ложное срабатывание. Звонит на пустое место». Она кивала. Ложное срабатывание — это она понимала. Отсыревший контакт замкнуло, звонок заорал, лампы зажглись. А она, старая дура, в темноте, спросонья, себе всякого напридумывала: темный поезд, силуэты. Ночь, усталость, глаза устали. Все сходилось.

Ложное срабатывание. Пустое место. Никакого поезда.

Оставалось одно.

Когда утром пришел первый — тот самый, в пять сорок, — Галина Петровна по привычке вышла осмотреть путь. И на рельсах, на обеих ниточках стали, там, где ночью прошел ее черный состав, лежал иней. Всюду вокруг — на шпалах, на щебенке, на траве — белым-бело, ноябрьский иней, первый. А на самих рельсах, на двух блестящих полосах, инея не было. Начисто. Будто по ним только что, совсем недавно, прокатили тяжелые холодные колеса — много колес, — и стерли, согнали белое.

От переезда до Костерева — три версты. Галина Петровна дошла их пешком, хотя автобус подходил через час. Ей нужно было идти. И слушать, как под ногами хрустит замерзшая земля — живой, дневной, понятный звук. Она с тех пор просит перевести ее на дневные. Начальство удивляется: двадцать восемь лет ночевала, а тут вдруг. Она не объясняет. Как объяснишь, что боишься не поезда, которого не было. А того силуэта в окне, что повернул голову. И того, что однажды ночью, дежуря снова, она может узнать в нем кого-то.