Сто вдохов

Запах разливали по баллончикам. Как газировку — только дороже, и без пузырьков.

Марина торговала цветами двадцать два года и давно разучилась их нюхать. Это приходит само, как мозоль: к полудню нос глохнет, розы, хризантемы и вон та наглая лилия сливаются в один сахарный туман, и ты его больше не слышишь. Нюхали покупатели. Она пробивала чеки.

А один флакон держала отдельно. В нижнем ящике кассы, под пакетом рекламных лент, завернутый в шерстяной носок.

Штука называлась по-дурацки — «одорограф». В рекламе бодрый парень прижимал приборчик к корочке хлеба, что-то щелкало, и через год этот же хлеб «дышал» из настольного диффузора у него в новой квартире. «Сохрани, что дорого». Диктор улыбался. Марина не верила ни одному диктору с белыми зубами, но прибор все-таки купила. Восемь лет назад. В маминой квартире, где уже стоял тот особый, ватный воздух, какой бывает в комнатах, откуда человек скоро уйдет насовсем.

Она сняла тогда кухню.

Не маму — мама не разрешила бы, замахала бы руками, «что ты ерундой занимаешься». А кухню. Борщ с утра, клеенку в вишенках, «Красную Москву» из зеленой коробочки, тонкую нитку валидола и еще что-то, чему названия нет, — то, из чего вообще состоит слово «дом».

На картридже было написано: «100 вдохов».

Сто. Марина считала их, как скупой рыцарь монеты. Мамин день рождения — вдох. Пасха — вдох. Когда совсем уж прижмет вечером и хочется завыть в подушку — ладно, еще один, но это в последний раз. За восемь лет она истратила, наверное, двадцать. Экономила. Берегла на потом, на какое-то главное «потом», которое все не наступало и не наступало.

Потом наступило в среду.

— Мам. — Алена села на табурет у кассы, и живот у нее уже был кругленький, месяцев на пять. — Я хочу, чтоб он знал, как у бабушки пахло. Ну, малыш. Чтобы это у него было. Хоть как-то.

Просто сказала. Между делом, вертя в руках ценник.

Марина полезла в ящик. Развернула носок. Флакон лег в ладонь — холодный, тяжелее, чем помнился, с облезшей наклейкой. И тут она сделала то, чего не делала восемь лет: перевернула его и прочитала мелкий текст на донышке. Тот, что под звездочкой. Тот, который никто и никогда не читает.

«Хранить в запечатанном виде. Внимание: ароматическая матрица теряет насыщенность с течением времени даже при отсутствии воспроизведений — до 8–10% в год».

Она перечитала. Раз. Другой.

Восемь лет. По десять процентов.

В груди что-то медленно, нехорошо провернулось — будто ключ в чужом замке.

Все это время она берегла вдохи. Считала щелчки, отказывала себе, ставила флакон обратно в носок с тихим, скупым удовольствием: вот, сохранила, не растратила. А оно текло. Само. Пока стояло в темноте ящика, запертое, «в целости» — оно выдыхалось. Мама выдыхалась. По капле в год, мимо нее, впустую.

— Мам, ты чего белая?

— Ничего. Диффузор дома. Поехали.

Дома она вставила картридж дрожащими пальцами. Алена села рядом, положила ладонь на живот. Марина нажала.

Пшикнуло.

И — пришло. Пришло, да. Но не то. Тоньше. Бледнее. Борщ был, но какой-то дальний, будто из-за двух закрытых дверей. Клеенка почти истерлась. А «Красную Москву» она уже не столько чуяла, сколько додумывала — знала, что должна быть, и мозг услужливо дорисовывал. Половины не хватало. Ту половину она сберегла в ноль.

— Ой, — тихо сказала Алена. И заплакала. — Бабушка…

Она-то услышала. Ей хватило. Ей и полкухни — целый мир, потому что своей памяти о бабушке у нее почти нет, только вот эта, взятая напрокат из зеленой коробочки.

А Марина сидела и слышала, чего не хватает. Разницу. Дырки.

Индикатор мигал: осталось семьдесят восемь вдохов. Семьдесят восемь щелчков все более пустого воздуха.

Она не стала прятать флакон обратно. Оставила на кухонном столе, на самом виду, рядом с сахарницей. Пусть дышит, сколько может. Пусть тратится. Все равно ведь тратится — так хоть на живых.

А вечером достала одорограф из коробки, сдула пыль. Приложила к сковородке, где Алена как раз жарила себе картошку с луком — некрасиво, с пригаром, с руганью, что масло брызжет во все стороны. Щелкнуло.

Марина не собиралась это беречь. Она собиралась это нюхать. Часто. Каждый день. Пока пахнет громко.