Стрелка не по расписанию

Часы Влады спешили.

Не на минуту — на минуту бы простили. На семь. Иногда на девять. Она заводила латунный механизм ровно в шесть по главному маятнику, а к обеду ее ходики нахально показывали то, до чего городу оставалось топать еще четверть часа.

Брак, говорили магистры. Пружина косая, ось гуляет, руки не оттуда.

Она перебирала механизм по винтику. Смазывала костяным маслом, выверяла шестерни под лупой, дышала на ось так осторожно, будто на птенца. Все ровно. Все чисто. И все равно к вечеру ее часы обгоняли Главную башню — тихо, нахально, как будто знали короткую дорогу через время, а ей не говорили.

Ходовой Двор стоял на скальном уступе над рекой Стремью, и весь он был — башни. Двенадцать циферблатов глядели на четыре стороны, латунь мастерских пахла маслом и нагретым металлом, а в маятниковом зале под потолком качался Большой Ход — бронзовый диск размером с телегу, от которого по всему Двору расходился один-единственный правильный ритм. По нему сверяли все: зачеты, обеды, сердцебиение.

Тик. Так. Тик.

Влада этот ритм ненавидела нежно, как ненавидят родню.

— Опять спешат, — Ясна заглянула ей через плечо и цокнула. У Ясны часы шли безупречно; у Ясны все шло безупречно, включая косу и родословную до седьмого колена часовых мастеров. — Знаешь, адептка, за такую точность на зачете ставят «нестройно». А «нестройно» — это отработка в подвале с гирями.

— Спасибо, я умею читать устав.

— Читать умеешь. Жаль, часы не читают.

Липа, подруга, толкнула Ясну локтем — мягко, но так, что та отошла. Липа вообще умела разгонять чужую вредность одним движением плеча.

— Не слушай. Зачет через два дня. Соберешь хронометр, синхронизируешь с Большим Ходом — и все, ты часовщик третьего разряда. Твои же руки золотые, Влад. Просто... своенравные немножко.

— Своенравные, — повторила Влада. — Хорошее слово. Магистр Корней говорит проще.

— Как?

— «Дефект».

Магистр хода Корней был сух, как прошлогодний лист, и точен, как сам маятник. Он мог по звуку тиканья сказать, где в механизме заедает. Влада его боялась ровно до того дня, когда он остановил ее в галерее, посмотрел на ее наручные ходики — те, разумеется, спешили на восемь минут — и вдруг не выругался.

— На сколько сегодня, адептка?

— На восемь, магистр.

— Хм. — Он что-то пометил в книжице. И ушел. И это «хм» напугало ее сильнее любого «дефекта».

В ту же ночь она полезла на Главную башню.

Зачем — сама не знала. Ну, знала: там, наверху, стояли Стоялые часы. Тот самый огромный циферблат, что смотрел на город и молчал вот уже сто лет. Стрелки замерли на без четверти полночь. Механизм внутри — говорили — цел, только не идет. Никто не заводил, никто не чинил; была даже примета: тронешь Стоялые — накличешь.

В башне пахло пылью и холодным железом. И еще — маслом. Свежим.

— Их нельзя трогать, — сказал голос из темноты.

Влада не вскрикнула. Почти.

Парень сидел на приступке под самым механизмом, с масленкой в руках, и смазывал шестерни, которые сто лет как никуда не крутились. Худой, чумазый, глаза светлые.

— А ты, значит, гладишь их по головке.

— Я их держу живыми. — Он не смутился. — Клим. Подмастерье при Стоялых. Есть такая должность — беречь то, что стоит.

— Дурацкая должность.

— Не дурнее твоей. — Он кивнул на ее запястье. — Спешишь.

— Все так говорят.

— Все говорят «спешишь» как «ошибаешься». — Клим встал, вытер руки. — А я тебе скажу иначе. Твои часы не ошибаются. Они видят чуть вперед. На минуту. На восемь. Настолько, насколько успеваешь.

В груди у нее что-то дернулось, будто рыбу подсекли.

— Это невозможно.

— Это Стоялые часы, адептка. — Он погладил бронзу. — Их сто лет назад не сломали. Их специально пустили назад. Кто-то очень хотел придержать время. И придержал — весь ход Двора чуть отстает от настоящего. На минуту. На восемь. А ты, — он усмехнулся, — ты просто идешь верно. Это остальные опаздывают.

Зачет был в полдень.

Маятниковый зал набился адептами. Большой Ход качался под потолком — тик, так, — и каждый должен был подвести собранный хронометр под его удар. Ясна свела первой, чисто, красиво, магистры кивнули. Липа справилась. Влада подошла к столу, поставила свой механизм — и стрелка, конечно, ушла вперед. На шесть минут.

— Нестройно, — начал было Корней.

И тут ее часы затикали дробно. Резко. Будто отсчитывая не время — тревогу.

Влада подняла голову. Большой Ход качался. Диск. Телега бронзы на одном тросе. А трос — она увидела это так ясно, будто уже случилось, будто ее шесть минут показали ей будущее, — трос перетерся у самого крепления, и через шесть... нет, через пять ударов маятника он лопнет, и диск рухнет прямо на первый ряд, где стоит Ясна.

— С дороги! — заорала Влада и толкнула Ясну в бок, повалив обеих на пол.

Трос лопнул на четвертом ударе.

Большой Ход ухнул вниз, чиркнул по столу — там, где секунду назад стояла Ясна, — и застрял в креплении на волосок. Зал заорал. Запахло горелой смазкой.

Тишина.

Потом — голос Корнея, ровный, как всегда:

— Адептка Влада. На сколько спешили ваши часы?

— На шесть, магистр, — сказала она в пол. — Ровно на шесть.

— А беда пришла через пять. — Он подошел, поднял ее хронометр, посмотрел. — Значит, ваши часы дали городу минуту форы. — Он впервые за сто лет, кажется, улыбнулся. — Зачет сдан. Разряд ваш. И еще, адептка... вечером зайдите на Главную башню. Есть разговор о том, кто и зачем сто лет назад пустил наше время вспять.

Вечером на башне ее ждали двое: Корней с масленкой и Клим с той самой улыбкой.

— Стоялые часы можно пустить снова, — сказал магистр. — Но только руками того, кто идет верно. Не отстает. Ты пойдешь?

Влада положила ладонь на холодную бронзу. Стрелки дрогнули — впервые за век.

— А что будет, когда они пойдут?

— Город догонит настоящее, — тихо сказал Клим. — И узнает, от чего его сто лет прятали. От чего придерживали. — Он посмотрел на нее так, что стало теплее градусов на восемь. — Не боишься?

Влада завела механизм.

Тик.

— Я привыкла спешить, — сказала она. — Догоним.