Classic Continuation Nov 16, 01:38 PM

Суд над быком, или Что было после карт

Creative continuation of a classic

This is an artistic fantasy inspired by «Скотный двор» by Джордж Оруэлл. How might the story have continued if the author had decided to extend it?

Original excerpt

Двенадцать голосов кричали в ярости, и все они были похожи один на другой. Теперь было ясно, что случилось с мордами свиней. Животные во дворе переводили взгляд со свиньи на человека, с человека на свинью и снова со свиньи на человека, но угадать, кто из них кто, было уже невозможно.

— Джордж Оруэлл, «Скотный двор»

Continuation

К утру дождь перестал. Двор лежал в серой, как зола, тишине — той самой, что бывает после грозы, когда и земля, и небо еще не решили, стоит ли продолжать ссору. Из большого дома не доносилось ни звука. Карты, надо думать, доиграли.

А животные все стояли. Они стояли под окнами с вечера, и роса уже легла на их спины, и никто не сдвинулся с места — потому что сдвинуться значило бы признать, что видел.

Первой заговорила Кашка. Старая кобыла, у которой от молодости остались только имя да привычка молчать, повернула голову к остальным и сказала то, чего никто не ждал.

— Я больше не помню слов.

Овцы заблеяли было по привычке: «Четыре ноги — хорошо», но осеклись на середине. Что-то в их блеянии не сходилось. Будто считали до четырех и сбивались, потому что посреди счета стояло теперь нечто пятое, двуногое, и не помещалось ни в какой счет.

Бенджамин, осел, который прожил дольше всех и за всю свою жизнь не сказал ничего лишнего (а по правде — почти ничего вообще), подошел к стене амбара. Там, под слоем смолы, когда-то были написаны Заповеди. Семь штук. Он помнил, как их замазывали — по одной, аккуратно, всегда ночью, всегда так, чтобы наутро казалось, будто так и было. Теперь на стене не осталось ничего. Чистая доска. Даже последней, единственной, той самой про «равны, но некоторые равнее» — и той не было.

Кто-то стер и ее.

— Зачем? — спросила молодая телка, родившаяся уже при новом порядке и не знавшая старого. — Если все равно никто не читает, зачем стирать?

Бенджамин долго смотрел на доску. Потом сказал:

— Читать перестают не тогда, когда стирают. Стирают тогда, когда уже перестали читать.

Никто не понял. Он и не ждал.

В доме скрипнула дверь. На крыльцо вышел Наполеон — на двух ногах, в сюртуке покойного Джонса, и сюртук сидел на нем так, будто был сшит на него от рождения. Свиньи-подхалимы высыпали следом, и за ними, щурясь на мокрое утро, вышли люди. Пилкингтон вытирал платком шею. Другой фермер, чьего имени никто не знал, пересчитывал что-то в кошельке и улыбался той улыбкой, какой улыбаются, выиграв у дурака.

— Хороший скот, — сказал он, оглядывая двор. — Смирный. На таком далеко уедешь.

И вот тут произошло то, чего не было записано ни в одной Заповеди, потому что такого не мог вообразить даже старый Майор в своем последнем, пророческом сне.

Вперед вышел Боксер.

Нет — не Боксер. Боксера свели на живодерню давно, и все это помнили, хоть и делали вид, что он уехал лечиться. Вперед вышел его сын — молодой конь, тяжелый, широкогрудый, с теми же добрыми и глупыми глазами, в которых отец когда-то носил свой единственный девиз: «Я буду работать еще больше».

Конь посмотрел на Наполеона. Долго. Так смотрят, когда пытаются вспомнить лицо, виденное во сне.

— Ты обещал, — сказал он негромко. — Что фургона больше не будет. Что того, кто отслужил, не продадут. Ты. Сам. Говорил.

На крыльце стало тихо. Пилкингтон перестал вытирать шею.

Наполеон не ответил сразу. Он был стар и хитер, и за годы выучил главную науку всякой власти: на прямой вопрос отвечать не прямо, а так, чтобы спрашивающий сам устыдился, что спросил.

— Друг мой, — сказал он мягко, и голос его был почти человеческим, совсем человеческим, до того человеческим, что овцы вздрогнули. — Кто тебе сказал такое? Враги. Снежок. Предатели. А мы с тобой — мы работаем. Ты ведь любишь работать, не правда ли? Ступай к плугу. Там твое счастье.

И тут — вот оно — конь не пошел.

Он стоял. Просто стоял. И это было страшнее любого бунта, потому что бунт Наполеон умел давить собаками, а стоящего посреди двора коня, который не делает ничего, нельзя было ни пристрелить, ни оболгать. Он никого не трогал. Он только не верил. А неверие — единственное, против чего не придумали собак.

— Собак! — крикнул Наполеон, забыв осторожность.

Собаки выскочили. Девять огромных псов, выкормленных на мясе и страхе, кинулись через двор — и остановились. Потому что между ними и конем встала Кашка. И овцы. И телка, не знавшая старого порядка. И Бенджамин, который за всю жизнь не вмешался ни во что.

— Я больше не помню слов, — повторила Кашка. — Но я помню, как пахнет сено, когда его не отнимают. Этого вы у меня не стерли.

Пилкингтон на крыльце тихо сказал соседу:

— Пожалуй, нам пора. Что-то скот нынче... неспокойный.

И люди ушли. Торопливо, бочком, прихватив кошельки. Потому что человек, который умеет считать деньги, первым чует, когда счет перестает сходиться.

Чем это кончилось — я не скажу. Не потому, что не знаю. А потому, что это еще не кончилось. Собаки стояли. Конь стоял. Наполеон, маленький и толстый в чужом сюртуке, стоял на крыльце и вдруг — впервые за много лет — не знал, что приказать.

В груди у него что-то дернулось, как рыба на крючке.

Страх. Обыкновенный, честный, животный страх — тот самый, что он столько лет внушал другим и совсем отвык испытывать сам. Оказалось, он никуда не делся. Он просто ждал своей очереди.

1x
Loading comments...
Loading related items...

"Good writing is like a windowpane." — George Orwell