Суд над вымыслом: пять лет лагерей за выдуманный День открытых убийств
Радио в рассказе говорит ровным, чуть торжественным голосом. По многочисленным просьбам трудящихся десятое августа объявляется Днём открытых убийств. Каждый гражданин старше шестнадцати вправе убить любого другого гражданина. Без последствий. Приятного дня, товарищи.
Шутка? Вроде бы да. А автору за неё дали пять лет лагерей.
Юлий Маркович Даниэль родился в Москве 15 ноября 1925 года, так что сегодня, если считать по-честному, ему сто один. Сын писателя, мальчишка из интеллигентной семьи; в восемнадцать — уже армия и фронт, а в сорок четвёртом — тяжёлое ранение, после которого с военной карьерой пришлось проститься. Дальше всё вполне мирно. Педагогический институт, потом школа: русский язык и литературу он преподавал сначала в сельской школе Калужской области, затем в Москве. Переводил стихи поэтов из братских республик. Работа почтенная, скучноватая и, в общем, сытная.
Но у скромного переводчика была вторая жизнь. Под псевдонимом Николай Аржак его рассказы и повести уезжали за границу и возвращались оттуда книгами: «Говорит Москва», «Руки», «Искупление», «Человек из МИНАПа». Выходили по-русски, в начале шестидесятых, а в Москве о них знали разве что по слухам. Днём — чужие рифмы, подстрочники с армянского и украинского. Вечером — Армении никакой, зато есть День открытых убийств. Двойной агент собственной литературы.
«Говорит Москва» страшна не кровью. Крови там, если честно, не так уж много. Страшна будничность. Никто не бунтует, не пишет жалоб, не выходит на площадь; люди прикидывают. К кому зайти, чьё окно лучше закрыть, с кем давно пора свести счёты (а раз можно — почему бы и нет?). Запрет, оказывается, был тонкой плёнкой, и стоило его убрать, как под ней обнаружилось... ну, вы поняли. Даниэль не выдумывал чудовищ. Он взял самых обычных людей и просто снял с них ограничение, а дальше они справились сами.
«Руки» — вещь другой масти, суше и жёстче. Рассказ о палаче, о насилии, которое государство поручает конкретному человеку: приказ отдаёт одна голова, а исполняют руки, и руки, как выясняется, ничего не забывают. Автор не обличает героя и не оправдывает; он смотрит. Долго, не моргая. От такого взгляда читателю неуютнее, чем от любой проповеди.
Псевдонимы продержались недолго. КГБ вычислил обоих — Даниэля и его друга Андрея Синявского, который печатался на Западе как Абрам Терц. Арестовали их в сентябре 1965-го, в феврале 1966-го состоялся суд. Статья семидесятая: антисоветская агитация и пропаганда. Синявскому — семь лет, Даниэлю — пять, строгий режим. Приговор, если вдуматься, был написан раньше суда: ещё в январе «Известия» назвали обоих перевёртышами, а Шолохов с трибуны партийного съезда сокрушался уже о мягкости наказания (в двадцатые, мол, судили бы иначе, по революционному правосознанию). Приятно, когда классик так переживает за чужой срок.
Но самое любопытное происходило в зале. Обвинение держалось на простой подмене: слова героя приравняли к словам автора. Персонаж в рассказе говорит гадости о власти — значит, говорит писатель. Это уровень седьмого класса (там объясняют, чем автор отличается от героя), однако суд сделал вид, что не расслышал. А подсудимые не каялись. Совсем. Даниэль не признал вины и стоял на этом до конца; для политического процесса, где от тебя ждут покаянного письма и слезы в нужном месте, это было почти хулиганством.
Пять лет.
Дальше пошла цепная реакция. Ещё до суда, пятого декабря 1965 года, на Пушкинской площади собралась горстка людей с лозунгами о гласности суда и об уважении к Конституции; это принято считать началом открытого диссидентского движения. Писатели и учёные подписывали письма в защиту. Александр Гинзбург собрал материалы дела в «Белую книгу» — и сел сам. Жена Даниэля, Лариса Богораз, в августе 1968-го вышла на Красную площадь протестовать против ввода войск в Чехословакию и получила ссылку. Всё из-за рассказа, где радио объявляет выходной от закона.
Лагерь — Мордовия, Дубравлаг. Он писал жене письма; позже из них сложится книга с названием честным до неловкости: «Я всё сбиваюсь на литературу...». Стихи, наблюдения, быт, тоска — и сквозь них упрямая шутка. В 1970-м Даниэль вышел. Возвращение в Москву далось не сразу, какое-то время он жил в Калуге; потом вернулся к переводам, но подписывался уже «Ю. Петров». Привычка к псевдониму, как видно, привилась надёжно.
Он ушёл из жизни в декабре 1988-го. Успел застать гласность — ту самую, за которую двадцать с лишним лет назад выходили на площадь с самодельными лозунгами. Теперь слово печатали в газетах: без кавычек и без страха. Ирония тяжеловесная, зато настоящая.
Что осталось? Прецедент: впервые после Сталина писателей посадили за прозу, и впервые они отказались притворяться виноватыми. Остались тексты, гротеск, где абсурд подан тоном канцелярской сводки; если искать родню, она тянется от Замятина и Платонова куда-то в сторону Войновича и Сорокина. Остался сын, Александр Даниэль, историк, который всю жизнь занимался памятью о тех, кого судили за слова.
Есть и мысль, от которой не отделаться. Писателя судили за то, что его герои говорят чужими голосами. А в зале единственным, кто говорил своим, оказался он сам.
Paste this code into your website HTML to embed this content.