Back to the USSR Sep 2, 03:46 PM

Сухой лист

Проснулся я от того, что кто-то во дворе колотил по мячу — тугой, кожаный звук, будто хлопали в ладоши гиганты. Потолок надо мной был чужой. Побелка в разводах, лампочка на витом шнуре, и муха ходит по ней кругами, как по своим делам.

Пахло жареным луком и почему-то гуталином.

Я Костя. Тренер по мини-футболу, детская секция в спорткомплексе на окраине, зарплата так себе, но своя. Вчера — я точно помню — вчера я лег спать в своей однушке, поругавшись с квартплатой и посмотрев полматча. А теперь…

Календарь на стене. С трактором «Беларусь». Красным по белому: июнь, 1975.

Стоп.

Я сел. Панцирная сетка кровати подо мной взвыла на все голоса — так, что муха и та обиделась и улетела. За окном — двор. Не двор даже, а целый мир: пятиэтажки-хрущевки желтого кирпича, между ними веревки с бельем, лавочка у подъезда, а на лавочке — три бабки, как три сестры судьбы, и лузгают семечки в общую газету.

Уралмаш. Свердловск. Я это знал так же твердо, как свое имя, — хотя откуда, спрашивается.

В зеркале трюмо на меня глянул парень лет двадцати пяти. Худой, вихрастый, ухо оттопырено. Не я. Но и я — потому что двигался он ровно так, как думал я. Забавно устроена голова: паникует медленнее, чем следовало бы.

— Костька! — заорали снизу. — Дрыхнешь, что ли? Выходи, наши без тебя как без рук!

«Наши». Понятно. У Костьки, судя по всему, была своя жизнь, свои долги и свое место в этом дворе. И место это, кажется, было на футбольном пятачке.

Я натянул треники с вытянутыми коленками и сатиновую рубаху, сунул ноги в кеды «Два мяча» — те самые, синие, с белой полосой, за которыми у нас коллекционеры теперь охотятся, — и вышел.

Двор дохнул на меня летом. Теплой пылью, квасом из бочки на углу (желтая, пузатая, с очередью в пять человек и продавщицей в белом переднике), выхлопом «Москвича», нагретым асфальтом. Из открытого окна на втором этаже кто-то крутил пластинку — про черного кота, который живет да не тужит. И над всем этим — стук мяча.

На пятачке между домами гоняли пацаны и мужики вперемешку. Ворота — два портфеля с одной стороны, два кирпича с другой. Играли зло, по-настоящему, будто на кону не двор, а честь державы.

— Наконец-то! — ко мне подлетел рыжий парнишка лет семнадцати, в майке-алкоголичке. Витек, всплыло само. — Костя, ты чего кислый? В субботу же с «трубниками» рубимся. С Эльмаша приедут, целой оравой. Спорили на бочонок пива и на… — он замялся, покраснел, — ну, вобщем, спорили.

— На что спорили-то?

Витек отвел глаза.

— Толян с ихним Серегой из-за Лидки поспорил. Кто продует — тот к ней не подходит. Год.

Вот оно как. Я оглянулся. У бочки с квасом стояла девушка в ситцевом платье в горошек, с косой через плечо, и смеялась чему-то своему. Смеялась так, что даже бабки на лавочке на секунду перестали лузгать. Лида.

И я — то есть Костька — на нее, судя по тому, как екнуло где-то под ложечкой, был очень даже не равнодушен.

Мда. Приехали.

— Показывай наших, — сказал я.

Наши были — сборная солянка. Толян, здоровый, как трактор с того календаря, бил по мячу с такой силой, что тот улетал через забор к тете Вале, а бегал при этом, как беременный медведь. Витек — быстрый, но мяч терял, чуть на него дунешь. Дядя Гриша, слесарь, лет сорока, в кепке — этот, наоборот, стоял в защите намертво, но выше центра поля не выходил из принципа. «Мне года не те бегать», — сказал он и сплюнул.

Остальные шестеро — примерно так же. Каждый — сам по себе. Никто никому не отдает. Все хотят сами забить, всем двором в одни ворота, как в детстве.

Я стоял и смотрел, и во мне медленно, тепло, разворачивалось знакомое. То, что я умею. Единственное, что я, кажется, умею по-настоящему.

— Так, — сказал я. И хлопнул в ладоши. — Хватит. Все сюда.

Мужики удивленно подтянулись. Костька, видимо, раньше так не командовал.

— Толян. Ты не нападающий. Ты — стенка. Стой в центре, принимай, отдавай — и все. Один пас, максимум два касания.

— Да я ж голы бью! — обиделся трактор.

— Ты бьешь по тете Валиному огороду. Голы будет бить Витек. Витек, ты не тащи мяч через всех. Отдал — открылся — получил. Дал — беги. Понял?

— Э… а зачем?

И вот тут я застрял. Потому что как объяснить человеку из семьдесят пятого года то, что в мою голову вбивали двадцать лет спустя, — про «третьего лишнего», про «открывание в свободную зону», про прессинг и смену флангов? Слова-то у них другие. А суть — вечная.

— Затем, — сказал я медленно, — что один мяч бегает быстрее, чем любой из вас. Гоняйте мяч, а не ноги. Пусть он потеет.

Повисла тишина. Дядя Гриша сдвинул кепку на затылок.

— Слышь, а в этом что-то есть, — сказал он.

Три дня. У меня было три дня.

Мы тренировались по вечерам, после смены. Я гонял их так, как гонял своих десятилеток, только тут вместо десятилеток были дядьки с папиросами «Прима» за ухом и мозолями с завода. Ставил конусы — не было конусов, ставил кирпичи. Учил отдавать в одно касание. Учил Витька бить не в силу, а в угол — «целься не в ворота, целься в штангу, вратарь туда не успеет».

А еще — я вспомнил про сухой лист.

Это удар такой. Закрученный, когда мяч летит по дуге и в последний миг ныряет вниз, будто с него сдунули воздух. Падает, как осенний лист с ветки — оттого и название. В мое время этому учат по видео, замедляя каждый кадр. А здесь про такое только-только начинали болтать — мол, бразильцы что-то этакое творят.

Я поставил мяч в угол, метрах в двадцати от ворот, где стояла табуретка вместо вратаря.

— Смотрите.

Бил я косточкой, подъемом, чиркая по нижней трети мяча и заводя ногу вбок. Раз десять промазал — тело Костьки было чужим, непослушным, ноги не те. Бабки на лавочке уже начали комментировать. Но на одиннадцатый мяч пошел по дуге, обогнул воображаемую стенку и — щелк — сбил табуретку с ножек.

Во дворе стало тихо.

— Ты… как это? — прошептал Витек.

— «Сухой лист», — сказал я. И самому смешно стало от того, как торжественно прозвучало. — Тренируйся. К субботе один такой забьешь — с меня мороженое. Пломбир. По девятнадцать копеек.

Субботу я помню поминутно.

Жара. Пыль. Полдвора собралось смотреть — притащили табуретки, лавки, кто-то даже стул вынес с балкона на веревке. Бабки заняли ложу-лавочку. Продавщица кваса и та отвлеклась от бочки. А с Эльмаша и правда приехала орава — крепкие ребята, наглые, в настоящей форме, синие футболки с номерами, представляете. У наших-то — кто в майке, кто в рубахе с оторванным рукавом.

Серега, ихний, поплевал на руки и подмигнул Лиде. Лида отвернулась. Но щеки — я заметил — порозовели.

Толян рядом сопел, как паровоз.

— Спокойно, — сказал я ему тихо. — Ты стенка. Помнишь? Просто стенка.

Первый тайм мы горели. Ноль — два. Эльмашевские бегали быстрее, злее, привыкли играть строем. Наши по старинке кинулись всем скопом за мячом, забыли все, чему учились, и получили. Дядя Гриша орал из защиты благим матом.

В перерыве я собрал их в круг. Мокрые, красные, злые. Пахло потом и разочарованием.

— Слушайте меня, — сказал я. — Вы сейчас играете, как они хотят. Носитесь. А надо — как мы умеем. Пусть бегает мяч. Толян — стенка. Витек — открывайся. И держите край, левый край держите, там у них никого. Дядь Гриш, один раз, один-единственный раз выйди вперед. Прошу.

— Года не те, — буркнул он. Но глаза уже горели.

Второй тайм пошел иначе.

Мяч запел. Пас — стенка от Толяна — пас — Витек на краю — и назад, и снова, и вот эльмашевские уже не понимают, за кем бежать, устают, злятся. Один — два. Гол забил Витек, в одно касание, как учили. Двор взревел так, что голуби с крыши снялись все разом.

Потом дядя Гриша — «года не те» — вдруг пробежал полполя и вкатил второй. Сам обалдел. Стоял и смотрел на свои ноги, будто они ему не принадлежали.

Два — два.

И тут, за минуту до конца, Серега сбил Витька у нашего… то есть у их углового. Штрафной. Метров двадцать. Стенка.

Витек посмотрел на меня. Я кивнул.

Он поставил мяч. Двор затих — весь, разом, даже бабки перестали дышать. Лида стояла у бочки, прижав ладонь ко рту. Серега в стенке ухмылялся.

Витек разбежался — три шага — и ударил. Косточкой, по нижней трети, заводя ногу вбок. Точь-в-точь.

Мяч пошел по дуге. Обогнул стенку слева, полетел, кажется, мимо — эльмашевский вратарь даже не дернулся, — а потом взял и нырнул. Резко, вниз, будто с него сдунули воздух. В самую девятку.

Сухой лист.

Что было дальше — помню смутно. Помню, как Толян схватил меня в охапку и поднял, как ребенка. Помню, как дядя Гриша плакал и делал вид, что это пот. Помню бочонок пива, который выкатили под общий рев, и как бабки на лавочке орали «На-ши! На-ши!» тонкими голосами.

А еще помню Лиду.

Она подошла ко мне сама. Сквозь всю эту толпу, в платье в горошек, с косой через плечо.

— Это ты их научил, — сказала она. Не спросила — сказала.

— Они сами. Я только показал.

— Врешь ведь. — Она улыбнулась. И у меня опять екнуло под ложечкой — уже, кажется, не у Костьки, а у меня. — Пойдем, я тебе кваса налью. Бесплатно. У меня там тетка торгует.

Мы шли через двор, и я нес в руке теплый граненый стакан, и пахло пылью, и квасом, и чьим-то жареным луком из окна, и старой пластинкой про черного кота.

И вот тут, впервые за три дня, я задумался.

Там, в моем времени, у меня секция. Ипотека. Телефон, в котором вся футбольная мудрость мира. Матчи в записи, повторы, замедленная съемка каждого «сухого листа», какой только был на свете.

А здесь — двор. Стакан кваса. Девушка с косой. И десять мужиков, которые сегодня впервые в жизни отдали друг другу пас — просто потому, что я попросил.

Я отпил.

Квас был теплый, кислый, дрянной, если честно. Лучший, какой я пил.

— Слушай, — сказал я Лиде. — А ты в следующую субботу свободна?

И, знаете, впервые за эти дни мне совсем не хотелось обратно.

1x
Loading comments...
Loading related items...

"You must stay drunk on writing so reality cannot destroy you." — Ray Bradbury