Суровая нитка

Про Прядищевых в Иваново-Вознесенске говорили — мотальщики. Скажут, сплюнут, крутанут пальцем у виска. Род, что век сучил нитку на чужих фабриках: мотал шпули, латал прорехи, вязал узлы для господ побогаче. Дар — пряжа. Нитка, стало быть.

Смешно же.

Я, Нестор Прядищев, последний в роду, стоял на вступительном дворе гимназии и мерз. Мороз в тот январь встал злой, сухой; снег под сапогами не хрустел — визжал, как поросенок, которого тянут за ухо. Над полигоном висел пар от сотни дыханий. Абитура. Детки боярские, у каждого за плечами гувернер, репетитор-одаренный и фамильный перстень с печаткой стихии.

А у меня — катушка суровых ниток в кармане. И мать, что собрала эту катушку, сунула, перекрестила. «Иди, Несторка. Хоть посмотрят».

Посмотрели.

— Мотальщик! — крикнул кто-то из задних рядов, и двор заржал.

Экзаменатор, тощий господин в форменной шинели Боевого разряда, скользнул по моему списку взглядом и поморщился, будто лимон раскусил.

— Прядищев. Род угасший, ранг — Пряха первой нити. — Он сделал паузу, чтоб все расслышали. — Низший. Испытание — поединок. Жребий.

Жребий мне достался — хуже некуда.

Аркадий Пламенев. Наследник рода, что держал три прядильни и половину думы. Дар — жар: Ткач-мастер огненного круга, в шестнадцать уже. Парень вышел на круг лениво, разминая пальцы, и воздух вокруг его ладоней задрожал, поплыл маревом. По снегу от его сапог побежали черные проталины.

— Серьезно? — Аркадий оглядел меня сверху вниз, от дырявых валенок до штопаной шапки. — Мне что, нитки жечь? Это даже не дуэль. Это уборка.

Двор одобрительно загудел.

Я молчал. Я, знаете ли, вообще неразговорчивый, когда страшно. А страшно было так, что в животе ворочалось что-то скользкое, холодное — будто проглотил лягушку, и она недовольна.

— Правила, — объявил экзаменатор. — До потери сознания, до сдачи или до черты. Увечья — в пределах кодекса. Начали.

Пламенев не стал тянуть.

Он махнул рукой — и с ладони сорвалась плеть огня, рыжая, гудящая, лизнула снег там, где я только что стоял. Я уже катился в сторону. Второй хлест — ближе; рукав тулупа занялся, я сбил пламя снегом, зашипело. Публика улюлюкала. Кто-то уже смеялся заранее — как над клоуном, которому вот-вот прищемят нос.

Нитка.

Я вытянул из катушки конец — зубами. Нитка суровая, толстая, пахнет воском и мамиными руками. И тут начинается цена: мой дар не берет пряжу из воздуха, как берут благородные стихии свою силу из эфира. Моя нить — из меня. Я пропускаю суровую бечеву сквозь пальцы, и она пьет мою кровь, впитывает, набухает, становится — живой. Красной. Прочнее стали.

Пальцы обожгло изнутри. По костяшкам выступили темные бусины. Две нити, четыре, восемь — я плел их меж пальцев, как в детстве плел матери оборки, вслепую, на ощупь, пока она дремала у станка.

— Он что, вяжет? — хохотнул кто-то. — Носочки нам свяжет!

Смейтесь.

Пламенев собрал в ладонях шар — здоровенный, с голову, ревущий. Такой если попадет — не до смеха. Он занес руку.

А я бросил первую нить.

Не в него — под него. Красная бечева легла на снег петлей, захлестнула лодыжку, дернулась — я рванул на себя. Аркадий качнулся, огненный шар ушел в небо, рассыпался искрами, и толпа ахнула уже по-другому. Вторую нить — на запястье. Третью — поперек. Я не бил. Я шил. Прошивал воздух вокруг него стежками, строчкой, как подол, и с каждым стежком отдавал каплю себя, и снег подо мной становился розовым.

— Да что… — Пламенев рванулся, и нить впилась ему в кожу, провела алую черту. Он зашипел, плеснул огнем — но огонь живую нить не брал, суровая бечева, в крови закаленная, только чернела да держала крепче. — Пусти! Пусти, смерд!

— Ранг низший, — сказал я тихо. Горло драло. — А узел — высший. Этому у фабричных учатся, барин. Не у гувернеров.

Я затянул.

Кокон. Красная паутина спеленала его от плеч до колен — аккуратно, туго, стежок к стежку. Аркадий Пламенев, наследник трех прядилен, стоял на вступительном дворе, спеленутый, как кукла, и его собственный жар гас, задушенный; пламени нужен воздух, а я зашил ему даже воздух.

Тишина упала на двор. Гулкая. В ней было слышно, как с моих пальцев капает на снег.

— Сдаюсь, — выдавил Пламенев. Ненавидяще. — Слышишь? Сдаюсь!

Экзаменатор молчал долго. Потом подошел, обошел кокон, потрогал нить пальцем — отдернул, обжегшись не жаром, а чем-то другим. Посмотрел на меня. На мои руки — я прятал их за спину, но кровь капала, не спрячешь.

— Из крови тянешь, — сказал он. Не вопрос. — Знаешь, сколько таких, как ты, до двадцати не доживает? Каждый узел — твои жилы.

— Знаю. — Я пожал плечами. Вышло кривовато, рука не слушалась. — Дед знал. Мать знает. Я пришел не жить долго. Я пришел поступить.

Он что-то черкнул в списке. Долго. Потом поднял глаза, и в них было не презрение уже — расчет.

— Прядищев. Боевой разряд, условно. — Пауза. — С надзором целителя. И… — он понизил голос, чтоб двор не слышал, — зайдешь ко мне после. Есть разговор. Про твой род. Про то, отчего он на самом деле угас. Мотальщиков, знаешь ли, не душат за нитки. Их душат за то, что они этими нитками умеют… шить.

Я размотал кокон. Пламенев выпал на снег, хватая ртом воздух, и не смотрел на меня — ни он, ни его свита. А я стоял, качаясь, и думал одно: катушка-то почти пустая. Полкатушки на одного барчука.

Надо будет попросить у матери еще.

И научиться, черт возьми, тянуть нить не только из собственной крови.

Большая игра, похоже, только разматывалась.