Талончик, или Как я всей поликлинике очередь наладил

В нашей поликлинике поставили автомат.

Синий, с экраном, и на экране — палец. Нарисованный. Тычет сам в себя и будто приговаривает: жми, дескать, не бойся, я не кусаюсь. А народ боится. Стоит вокруг этого автомата толпа — человек тридцать, все с бумажками, с полисами, кое-кто с внуками наперевес — и никто не жмет. Стоят и созерцают. Да нет, чего уж там — пялятся.

Я, надо сказать, человек в этих делах бывалый. Я, между прочим, до пенсии двадцать восемь лет в домоуправлении просидел, и не где-нибудь — на выдаче справок. Через мои руки, если хотите знать, прошла вся человеческая нужда в двух экземплярах. Так что очередь для меня — не стихия. Очередь для меня — родная почва.

Подхожу.

— Что стоим? — спрашиваю. — Кого ждем?

Молчат. Одна старушка, божий одуванчик, тихонько так:

— Боязно, милок. Нажмешь не туда — а оно тебя и не примет.

Вот тут во мне что-то и дернулось. Как рыба на крючке. Не примет! Их, значит, машина не примет, а меня — примет. Потому что я с ней на «ты». Я подхожу к этому синему истукану, тыкаю пальцем в нарисованный палец — и, братцы мои, оно пикнуло и выплюнуло бумажку. Талончик. Номер «А-114», кабинет такой-то, время такое-то. Все честь по чести.

Толпа ахнула.

Я, признаться, ахнул тоже — но про себя, чтоб не терять лица.

— Видали? — говорю. — А вы стоите. Подходи, бабуся, тебе к какому?

И понеслось.

Старушку я оформил к терапевту. Мужика в кепке — к хирургу. Тетку с внуком — на прививку, а самого внука заодно к лору, раз уж пришли. Я тыкал в этот экран, как органист, — двумя руками; я выкрикивал номера; я развернул очередь лицом к прогрессу и сам встал во главе ее, вроде дирижера. Люди шли ко мне, как к окошечку. «Товарищ, а мне куда?» — «А вам, гражданочка, вот сюда, второй этаж». Меня уж и по отчеству величать начали, хотя отчества моего никто не знал. Придумали на ходу. Кажется, Петровичем. Я не возражал. Петрович так Петрович.

Часа полтора я так проруководил.

И вот стою я — раскрасневшийся, довольный, вершитель судеб, — а очередь моя вся разошлась по кабинетам, тихая и благодарная. Пусто стало у автомата. Просторно. И тут-то до меня и дошло — не сразу, исподволь, эдаким мерзким холодком под ребра, — что я за все это время себя-то и не записал.

Всех записал. Себя — забыл.

Лезу в карман. Талончик мой, «А-114», лежит смирно. Гляжу на время. А время, братцы, тю-тю. Прошло. Пока я чужими номерами жонглировал, мой собственный кабинет меня отзвал, отгудел и вычеркнул. По громкой связи, между прочим, три раза кликали: «Пациент А-114, пройдите». А я, дирижер несчастный, стоял к громкой связи спиной и посылал народ на прививки.

Подхожу к автомату снова. Смиренно уже. Тыкаю в палец.

А он мне — «Б-206». И ниже, буковками помельче: ожидание — сорок минут.

Сорок минут.

Сел я на кушетку в конце коридора. Один. И тут мимо шаркает та самая старушка, божий одуванчик, — уже от терапевта, довольная, рецептик к груди прижала.

— Спасибо тебе, Петрович, — говорит. — Уж так ты нас ловко всех рассадил. Прям министр.

— Министр, — соглашаюсь. — А ты, бабуся, к терапевту-то по какому номерочку прошла?

— По сто четырнадцатому, — отвечает. — По «А». Ты ж мне сам и оторвал, милок. Хороший номерок, без очереди почти.

Вот оно что.

Свой-то, законный, я ей в суматохе и всучил. Своими руками. От сердца оторвал — в буквальном, можно сказать, смысле.

Сижу, жду свои сорок минут и думаю невеселую думу: есть, видно, такая порода людей — вся жизнь у окошечка, всех запишет, всех устроит, каждому справку в двух экземплярах, — а как до себя дойдет, так и окажется в самом хвосте. Под литерой «Б». Которая, если разобраться, и означает — «бедолага».

А синий-то стоит себе. Пикает. И палец на экране все тычет и тычет сам в себя. Жми, мол, Петрович. Не бойся.