Таможенник, из-за которого английский стал языком книг: расследование о Чосере

Лондон, 25 октября 1400 года. Вернее, так принято считать: дату выбили на плите в 1556-м, спустя полторы сотни лет, когда поэт Николас Бригем решил, что Чосеру нужна гробница посолиднее прежней. Документов о самом конце почти нет. Есть последняя выплата ренты за домик возле Вестминстерского аббатства — декабрь 1399-го — а потом пустота. Забавно: прожить жизнь среди королей, послов и банкиров, и в итоге главным свидетелем собственной кончины оказывается чужой надгробный камень.

Тишина. Но давайте о другом — о том, что осталось.

Чосера любят рисовать эдаким бородатым дедушкой с гусиным пером, который в уютной келье сочиняет про пилигримов. Чушь. Джеффри, сын лондонского виноторговца, родившийся около 1343 года, всю жизнь вкалывал, причём так, что мало не покажется. Сначала паж в доме графини. В семнадцать — плен во Франции, во время Столетней войны; Эдуард III выкупил парня, выложив 16 фунтов. Потом дипломатические поездки во Францию и Италию, потом должность контролёра таможни по шерсти и кожам в лондонском порту (с 1374-го), потом клерк королевских работ — по-нашему, прораб при Вестминстере и Тауэре. Представьте современного поэта, который с девяти до шести принимает контейнеры в порту, а вечером пишет вещь, которую будут читать шестьсот с лишним лет. Вот примерно так.

Но главный его поступок — языковой. Двор тогда говорил по-французски, церковь и университеты — по-латыни, а английский считался чем-то вроде наречия для конюшни. Писать на нём большую поэзию? Всё равно что сегодня издавать философский трактат на сленге чатов (не обижайтесь, чаты). Чосер рискнул. Он был не единственным — рядом работали Ленгленд и безымянный автор «Жемчужины», — но его лондонская речь, живая, с рыночной руганью и книжными оборотами в одном абзаце, во многом легла в основу того английского, на котором сегодня написаны вывески от Манчестера до Мельбурна. Английский он, конечно, не изобрёл. Он доказал другое: на нём можно сказать всё — от молитвы до похабщины — и не потерять лица.

Теперь «Кентерберийские рассказы». Замысел наглый. Компания из тридцати с небольшим паломников собирается в таверне «Табард» в Саутварке, чтобы идти к мощам святого Томаса Бекета, и хозяин, Гарри Бейли, предлагает пари: каждый рассказывает по две истории по дороге туда и по две обратно, а лучшему оплатят ужин. Простая арифметика даёт около ста двадцати новелл. Написано — чуть больше двух десятков, и некоторые, вроде рассказа Сквайра, обрываются буквально на полуслове, будто автору позвонили в дверь. Зато какая галерея! Рыцарь с его турнирами и высоким слогом; а следом — пьяный Мельник, который без очереди вламывается в программу и выдаёт фарс про школяра, молодую жену и раскалённый лемех, после которого благородная публика, надо думать, неловко покашливала. Шестьсот лет назад. Пожалуй, телевидению есть чему поучиться.

Батская ткачиха. Пять мужей, паломничество в Иерусалим, дыра между передними зубами и такое количество уверенности, что хватило бы на небольшую армию. Она говорит: «Опыт, даже если бы в мире не было авторитетов, мне вполне достаточен» — и дальше разносит в клочья церковную традицию, где женщина всегда виновата. Заметьте, это написал мужчина четырнадцатого века. Феминистка перед нами или карикатура на женщину глазами мужчины, который слегка её боится? Спорят до сих пор. Это, кстати, лучший комплимент персонажу: когда через шесть столетий его всё ещё не удаётся запихнуть в одну коробку.

И ещё Продавец индульгенций, мой личный фаворит. Он выходит к слушателям и честно признаётся: проповедую против жадности, а сам по уши в ней — зато схема работает, люди несут деньги. После этого он (вот это нервы!) предлагает самим паломникам купить у него отпущение грехов и пощупать поддельные реликвии. Хозяин таверны посылает его в такие дали, что цитировать неудобно. Узнаёте? Любой гуру с курсом «как разбогатеть за выходные» — прямой потомок этого господина, только без сумки с тряпками, выданными за мощи.

А вот вторая великая вещь, «Троил и Хризеида», незаслуженно живёт в тени. Около восьми тысяч строк, вольная переработка боккаччевского «Филострато», но Чосер сделал из неё, по сути, психологический роман в стихах: Хризеида не злодейка и не святая, просто человек, которого обстоятельства переехали катком, а троянский царевич Троил расплачивается за любовь так, что читать больно. Дядя героини Пандар, ловкий устроитель свиданий, подарил английскому глагол to pander — потакать, сводничать. Шекспир позже взял этот сюжет для «Троила и Крессиды» и сделал его ещё горче. Но Чосер был первым, кто в английской поэзии умел сочувствовать героине и одновременно слегка подтрунивать над ней — тонкая работа, которой потом учились столетиями.

Теперь неудобное; без него разговор нечестный. В 1380 году некая Сесили Чомпейн подписала документ, освобождавший Чосера от всех исков «de raptu meo». Слово raptus в средневековой латыни могло означать и похищение, и изнасилование, а могло — и юридическую уловку вокруг имущества или нарушения договора. Что именно произошло, историки не знают. Версии есть, доказательств для окончательного приговора — нет. Но наследие не обязано быть глянцевым, и держать в голове эту строчку из архива полезнее, чем делать вид, что её нет.

А ещё Чосер, кажется, первый в английской литературе автор, который отчитал собственного переписчика. Есть короткое стихотворение «Слова Чосера к Адаму, его писцу»: мол, дорогой Адам, если ты ещё раз переврёшь моего Боэция или «Троила», пусть у тебя под длинными кудрями выскочит парша. Каждому, кто хоть раз видел, как корректор «улучшил» его текст, это стихотворение придётся по сердцу. Печатный станок Кекстон запустил в Вестминстере лишь в 1476-м, и «Кентерберийские рассказы» оказались среди первых книг, которые он выпустил, — стало быть, Чосер и тут пришёлся ко двору.

Сегодня его имя — не пыльная сноска. Он первый поэт, похороненный в Уголке поэтов Вестминстерского аббатства (правда, оказался там, скорее всего, как арендатор участка, а не как гений; зато потом к нему в соседи пришли Драйден, Теннисон и Хардингтон-кто-угодно). Драйден называл его отцом английской поэзии, и это уже не лесть, а констатация. В 1972-м Пазолини снял по «Кентерберийским рассказам» фильм, получивший «Золотого медведя» в Берлине. В 2001-м в рыцарской комедии «История рыцаря» Чосер выскочил на экран голым игроком, отчаянно торгующимся за долги. Университеты по всему миру до сих пор заставляют студентов разбирать «Пролог» в оригинале — со всеми этими «whan that Aprille with his shoures soote». Мучение? Ещё какое. Но потом язык вдруг щёлкает, и ты понимаешь, что читаешь голос.

В самом конце «Рассказов» стоит «Отречение»: автор просит прощения за свои «мирские суетности» — за любовные истории, за шутки, за всё то, ради чего мы его, собственно, читаем. Он извинился за свои лучшие страницы. Мы извинений не приняли.