Торг уместен, или Как я родной баян обратно в дом отвоевал

Баян этот стоял на шкафу двенадцать лет. Пылился честно, не жалуясь. Я на него и не глядел — так, смахну тряпкой да дальше живу.

А тут решил: продам.

Повод вышел простой, даже, прямо скажу, низменный. Клавдия моя присмотрела мультиварку. Красную, пятнадцать программ, четыре тыщи восемьсот. «Гриша, — говорит, — а на какие такие?» И поглядела на шкаф. На баян, стало быть. Я тоже поглядел. И что-то внутри дернулось — не то жалость, не то жадность. Жадность, если по совести, перевесила.

Сфотографировал со всех боков. Выставил на эту доску, где нынче все на свете продают — от гвоздя до гаража. Написал по-хозяйски, честно: «Баян „Весна“. Состояние отличное. Звук чистый, мех держит, не бит, не крашен. Восемь тысяч. Торг уместен».

Торг уместен.

Вот эти два слова, братцы мои, я и зря приписал. С них вся история под горку и поехала.

Через час — первое сообщение. Пишет некто Эдуард: «Отдашь за полторы?» За полторы. За баян, на котором мой покойный тесть всю Кузьминку переиграл, на котором я сам в клубе девок с ума сводил, — полторы. Сижу, а в висках стучит. Отвечаю сдержанно, с достоинством: «Молодой человек, вы цену видели? Там восемь». А он мне: «Дорого. Он старый». Старый!

Я ему целую отповедь накатал. Про то, что старый конь борозды не портит; про то, что нынче такого звука и за двадцать не сыщешь; про фабрику, про мех немецкой выделки (меха, положим, я не знал какой выделки, но для весу приписал). Отправил. Он прочитал — две галочки синие — и пропал. Испугался правды.

Дальше — пуще.

Пишет Светлана: «Здравствуйте. Продаете? А он играет?» Я аж привстал. Играет ли баян! Да я на нем... Пошел, стащил его со шкафа — кряхтя, пыль столбом, — сдул, развел меха. И, чтоб, значит, честно барышне ответить, тронул кнопки.

«На сопках Маньчжурии».

Криво. Пальцы задеревенели за двенадцать-то лет. Но — пошло. Само пошло, из-под рук, будто и не я вовсе играю, а кто-то за меня вспоминает. Клавдия из кухни выглянула. Постояла в дверях. Ничего не сказала, ушла. А я играю. Светлане и отвечать забыл.

К ночи я переиграл все. И «Рябину», и «Коробейников», и ту, безымянную, что тесть любил. Меха вздыхали. В комнате пахло пылью и еще чем-то — молодостью, что ли. Глупость, конечно. Какая в шестьдесят два молодость.

Утром — снова торг. И тут я уже озверел.

Один пишет — «за три, и сам заберу». Другой — «а скидку пенсионеру?» (сам, стервец, пенсионер, аватарка — с внуками). Третья прислала голосовое на минуту, я и слушать не стал, из принципа. Я теперь на каждого отвечал как на личного врага. И защищал-то, братцы, не баян. Я защищал саму справедливость — чтоб вещь стоила столько, сколько она стоит, а не сколько жадному Эдуарду удобно.

«Снижу на пятьсот — и то много будет!» — отписал одному особо настырному. И гордо заблокировал.

Клавдия про мультиварку больше не заикалась. Смотрела только — как я воюю.

А на четвертый день пришел Он.

Парень. Лет двадцати пяти, в курточке, руки большие. Написал коротко, без торга: «Возьму за восемь. Когда подъехать?» Я аж растерялся. Восемь — это ж моя цена, полная, без уступки. Победа. Триумф. Пиши адрес, Григорий, считай деньги.

А я сижу и адрес не пишу.

Назначил на субботу. Всю неделю баян со шкафа не убирал — стоял он у окна, на табурете, как именинник. Я мимо хожу. То меха поправлю. То пылинку сниму. То, не удержавшись, — тихонько, одним пальцем...

В субботу парень пришел. Хороший парень, обстоятельный. Достает деньги — новенькие, восемь бумажек. «Дед у меня, — говорит, — на таком играл. Помер. А я выучиться хочу, да инструмента нет. Искал-искал — ваш как раз».

И руку к баяну протянул.

А я — не отдаю.

Стою над табуретом, как клушка над яйцом, и чую: не могу. Внутри уперлось что-то — не продам, и все тут. «Понимаешь, — говорю, — сынок. Не продается он. Снял я его с продажи. Ты это... извини».

Парень поглядел на меня. Понял, кажется, больше моего. Деньги спрятал. «Жалко, — говорит. — Ну, бывайте. Хороший у вас баян». И ушел. А я остался.

Клавдия вышла. Стоит, руки в боки.

«Гриша. А мультиварка?»

Молчу. Что тут скажешь. Нет мультиварки. И восьми тыщ нет. А баян есть — тот самый, что двенадцать лет пылился и которого я до прошлой недели в упор не видел.

Сел. Развел меха.

«Клав, — говорю. — А ну ее, мультиварку. Разве ж мультиварка — споет?»

Клавдия фыркнула. Губы поджала. Пошла на кухню — греметь кастрюлями, по-старому, без пятнадцати программ.

А «На сопках» у меня к вечеру уже и ровно выходило. Почти.