Тот, кто читал по-латыни

Алена работала в дежурной аптеке на Немиге и знала латынь лучше, чем половина минских врачей, чьи каракули через ее окошко проходили за ночь.

Провизор — это ведь не тот, кто отсчитывает таблетки. Провизор — тот, кто читает рецепт как приговор или как небрежность. Врач может ошибиться в дозе, устал, спешил, черт с ним. Но есть вещи, в которых живой доктор не ошибается никогда. Он не напишет «D.t.d.» — «выдай таких доз» — там, где по смыслу стоит «M.D.S.», «смешай, выдай, обозначь». Это как оговориться в собственном имени. Рука сама не дает.

Вот на этом Алена его и поймала. Не сразу. Через три недели.

Он приходил после полуночи, когда на площади уже гасили половину витрин и трамваи ползли пустые, дребезжа на стрелках. Молодой. Вежливый до приторности. Аккуратный пробор, светлый плащ не по сезону, взгляд — как у прилежного студента, который выучил урок и ждет, что его спросят. «Добрый вечер. Извините, что так поздно». Всегда извинялся.

И всегда с рецептом.

Первый раз — что-то от нервов, обычное. Второй — средство для удаления волос, из тех, что раньше держали в аптеках, с солями таллия в составе; редкость, но у них на складе завалялось. Третий — препарат от грызунов, тоже с этой начинкой. Порознь — скука. Ничего, за что зацепится глаз.

Алена и не цеплялась бы. Если б не фамилии.

Рецепты были выписаны на разных людей. Свиридович. Метельский. Какая-то Гурло. И печати — разных поликлиник, и подписи разные. Все бы гладко, да только на одном стоял штамп доктора Радкевича из четвертой поликлиники. А Радкевич, Алена точно знала, умер зимой — о нем в профсоюзной газетке некролог был, с фотографией. Мертвый терапевт выписывал рецепты в мае.

Тогда она и начала складывать.

Сложи то, что человек по крупицам, через разные окошки, на разные имена уносит из аптек по всему городу, — и получится не лечение. Получится металл. Тот самый, тяжелый, без вкуса и запаха, растворимый в чае. Он не валит с ног сразу. Он входит тихо и работает месяцами: сперва «какая-то простуда, никак не пройдет», потом ноги как ватные, потом волосы лезут клоками, потом — все. И ни один участковый врач с ходу не догадается, спишет на нервы, на весенний авитаминоз, на что угодно.

Алена вспомнила заметку в вечерке. На спичечной фабрике за Свислочью третий месяц болеют люди в одном цеху — то одно, то другое, начальство грешит на сквозняки и старую вентиляцию. Один уже в больнице тяжело. У всех, писали, «странно поредели волосы».

Один цех. Один отравитель, который носит им чай.

Сначала она подумала на другую. На пожилую женщину, что повадилась брать снотворное — помногу, нервно, пряча глаза, каждую ночь под разными предлогами. Уж не задумала ли чего. Алена даже придержала ей отпуск, поговорила. Оказалось — муж лежачий, не спит, кричит по ночам, и она сама не спит месяцами, вот и глушит себя, чтоб не сорваться. Заплакала прямо у окошка. Не та. Совсем не та.

А тот, вежливый, был — та самая.

Алена пригляделась к нему в четвертый визит, уже зная, что ищет. И увидела. Брови у него были жидкие, будто выщипанные. У виска, под аккуратным пробором, — проплешинка. Руки чуть подрагивали, и на подушечках пальцев — сухая, шелушащаяся кожа. Он пробовал на себе. Немного, чтобы знать, как действует, чтобы вести счет. Из нагрудного кармана торчал уголок клеенчатой книжицы — он что-то туда записывал карандашиком, пока ждал, аккуратными столбиками. Дозы. Даты. Как прилежный студент — конспект.

— Это для бабушки, — сказал он, ловя ее взгляд. Улыбнулся. — Мышей у нее в погребе развелось.

— Много же мышей, — сказала Алена.

Улыбка его на секунду замерзла. И она поняла, что он понял.

С той ночи стало страшно. Он теперь знал, что она сложила два и два. Он знал, где она работает и что дежурит одна с двенадцати до восьми. Он стал приходить не за рецептом — просто постоять у витрины напротив, под фонарем, покурить, глядя на ее освещенное окошко из темноты. Однажды она, закрывая, увидела его у подъезда своего дома. Он кивнул ей, вежливо. И ушел.

А потом она нашла у себя в комбе, наутро после смены, седую прядь. И вспомнила.

Вспомнила, как в ту, вторую или третью ночь он принес ей чай. «Вы совсем замерзли в вашей стекляшке, я тут в термосе, угощайтесь, с малиной». Такой заботливый. Она отпила пару глотков из вежливости, чай был приторный и чуть металлический на языке, она еще подумала — старая заварка. Отставила, забыла. Он забрал стакан.

Он уже начал. С нее. С той, что могла его разглядеть, — первой.

Вот тут Алена перестала бояться и стала считать. Как он. Она подняла копии рецептов — фармацевт обязан хранить корешки. Выписала все фамилии, все поддельные печати, дату мертвого Радкевича, перечень того, что он унес и в каких дозах, и что из этого складывается. Сложила в конверт. И отнесла не участковому — участковый спишет на нервы, — а в отдел, тому следователю, что вел дело о фабричном цехе и ходил кругами. Положила конверт и сказала: ищите того, кто носит потерпевшим чай. У него редеют брови и есть книжечка с записями.

В последнюю ночь он пришел под утро. Не за рецептом. Стал у окошка, вежливый, светлый плащ, и сказал, что зашел узнать, как она себя чувствует, что-то она бледная.

— Спасибо за заботу, — сказала Алена. — Знаете, я тут вашу книжечку в мыслях перечитала. Ту, где столбиками. Ее ведь и другие теперь читают.

Он не ответил. Постоял, посмотрел долго — тем самым прилежным взглядом, каким смотрят на задачу, которая вдруг не решается, — повернулся и вышел в стеклянную дверь, в серый рассвет над Немигой.

В подворотне напротив, там, где он привык курить под фонарем, отделились от стены двое в штатском и пошли за ним ровным шагом.

Алена опустилась на табурет. Ее мутило, и волосы будут еще лезть месяц, и врачи потом скажут, что успела она в последний, почти в последний час. Но она сидела и думала не об этом.

Она думала, что латынь — мертвый язык. И что мертвый Радкевич, выписавший рецепт живому, оказался, в конце концов, самым честным свидетелем в этом деле.